— Да, мама, — добавляет он, — я тебя не очень побеспокою, если приглашу завтра к ужину нескольких друзей? Поедим, немного выпьем, никаких деликатесов. Поздно задерживаться не будем.
Мама обожает, когда у сына бывают гости: тогда она может позволить себе открыто нарушить диету, к тому же ей приятно сознавать, что сын у нее такая важная персона. Обычно к нему приходят политические деятели или, по крайней мере, их сотрудники, а также промышленники, журналисты, — словом, люди с весом в обществе. Ее всегда интересуют фамилии гостей, и она наслаждается их звучанием. Она уже знает почти всех. Вот только жаль, что в доме мало спиртного; вечно отец поднимает целую бучу из-за лишних расходов.
— Не беспокойся, — спешит успокоить ее сын, — этим займусь я сам.
Тут до него, как сквозь вату, доносится голос отца: мать рукой прикрывает трубку, чтобы сын не услышал, какими оскорблениями старый кавалерист осыпает их обоих. У Проккьо к горлу подкатывает клубок ярости: ну погоди, старый кретин, я тебе покажу.
— Пригласи и дядю, — добавляет он. — Устрой как-нибудь, чтобы он тоже был.
Когда к ним приходит дядя-генерал, Проккьо-старший не закрывается у себя в комнате, чтобы потом несколько раз за вечер выскочить оттуда, распахнуть окно и высказать все, что он думает о курильщиках. В присутствии генерала старик смягчается из одного уважения к его высокому чину, а Проккьо очень важно, чтобы завтра вечером отец тоже сидел за столом. Отец, конечно, будет жаловаться Алесси на сына, но это в интересах Проккьо: пусть он выглядит в глазах журналиста приниженным, жалким и, следовательно, не таким уж опасным — это может усыпить бдительность гостя.
— Не задерживайся сегодня, я приготовила тебе луковый суп. — В голосе матери нежность. Сын обожает луковый суп. Кстати, отец его терпеть не может.
Заранее предвкушая радости ужина, Проккьо кладет трубку. Пожалуй, потом, когда старый идиот по своему обыкновению уляжется спать пораньше, он сможет навестить двух сестричек-пуэрториканочек. Правда, обходятся они ему дороговато, но стоят того. От него они готовы стерпеть что угодно: каждые три месяца им надо выправлять документы на право жительства, а у Проккьо, разумеется, есть приятель и в квестуре.
Мать не без основания гордится его друзьями. Как же, важные люди. Проккьо тихонько хихикает. Да только все они у него в кулаке. И с Алесси так будет. Да, пожалуй, Проккьо и впрямь заслужил сегодня свидание с пуэрториканочками.
Дверь открывает здоровенная бабища неопределенного возраста с волосами, выкрашенными в чудовищно-розовый цвет, и с густо напудренной, что явно скрывает следы бритья, верхней губой. Возраст у нее неопределенный — от сорока пяти до шестидесяти. Ее бесформенная, но еще плотная фигура задрапирована розовым в сиреневый цветочек шифоном. Весу в этой женщине не меньше восьмидесяти кило. Шесть ниток японского жемчуга подпирают жирную складку под подбородком, придавая ее лицу надменное выражение. Зубы у нее просто чудовищные: огромные, белые, наверняка вставные, открывающиеся в жеманной улыбке до красноватых десен. Паоло, открыв рот от удивления, так и застывает с протянутым к звонку пальцем, когда из недр этой бабищи раздается тоненький, плаксивый, почти детский голосок:
— О, я знаю, вы доктор Алесси, журналист и друг моего сына. Проходите, пожалуйста, сын много говорил мне о вас.
Из-за ее могучей спины появляется Проккьо, словно тусклая тень матери, неожиданный придаток к этой розовой горе. Паоло втягивают внутрь, в квартиру, чья-то мягкая рука ложится ему на плечо, подталкивая его к середине комнаты, где с бокалами в руках стоят пять человек.
— Наконец-то ты явился… Конечно, у тебя такая работа, опоздание простительно. Мы ведь с тобой на «ты», не так ли? Все мы здесь свои люди, все на «ты». — Проккьо подводит его к группе гостей, кто-то передает ему бокал.
Паоло опорожняет его одним духом. Это сладковатый «кюммель», и он с трудом сдерживает гримасу отвращения.
Затем следует официальное представление. Сначала дядюшке-генералу, потом депутату парламента от социалистов, о котором Паоло уже слышал (он член какой-то парламентской комиссии) и которому, судя по всему, здесь не очень уютно; затем секретарю министра без портфеля; потом бывшему послу и, наконец, надменному старику с совершенно седыми волосами и узловатыми пальцами.
— Мой отец, — говорит Проккьо, и старик, не замечая протянутой руки Паоло, по-военному четко кланяется.
Генерал возобновляет прерванную беседу о политической обстановке, о погоде, а затем вместе с бывшим послом предается воспоминаниям, но Паоло понимает, что вся эта мизансцена разыгрывается только для него: Проккьо ни на секунду не спускает с него своих выпученных глаз. Его громадная мама переходит от одного гостя к другому, то и дело запивая разноцветные таблетки здоровенными глотками спиртного и неся чушь, которую, впрочем, никто не слушает. Один лишь Проккьо выказывает внимание своей мамочке. При этом Паоло с удивлением замечает в его взгляде необыкновенную нежность, обожание и даже гордость.
