— А потому, Тимофей, что я очень боюсь совершить ошибку, — сказала она, тщательно разглаживая конверт ладонью. Ты же — насколько я знаю — до сих пор не ошибался. Дело может оказаться значительно сложнее и запутаннее, чем обыкновенный адюльтер. В этом меня убедило бесследное исчезновение этого самого Штерна. — Шилова снова взглянула на фотографию выпуска МАХУ десятилетней давности, которая стояла рядом, опираясь о массивную малахитовую основу настольной лампы, и повторила свои предыдущие слова, сказанные относительно этого человека: — Определенно, он очень мил. Очень.
Конверт, подталкиваемый пальцами Шиловой, начал совершать по столу путешествие в сторону Серебрякова.
— Здесь — десять тысяч. Больше, чем ты сможешь получить даже за очень хороший контракт. Но — повторяю — ошибка исключается.
Когда конверт оказался с ним совсем рядом, Серебряков взял его и сунул во внутренний карман пиджака. Казалось, содержимое конверта его нисколько не занимало и, на его вкус, там могли с равным успехом лежать фунты, дойч-марки, доллары и даже монгольские тугрики.
Шилова ткнула пальцем в сторону стула напротив.
— Садись, Тимофей. Разговор предстоит не столько долгий, сколько утомительный. Я дам тебе кое-какие инструкции, которые тебе предстоит запомнить и впредь неукоснительно выполнять.
Мамонов накатал по Москве, наверное, километров полтораста — ездил по всем художественным училищам и институтам, где имелись факультеты или отделения графики. Приезжал, снимал в гардеробе пальто, получал у какой-нибудь старушки номерок и шел по кабинетам — разговаривать с официальными — и не очень — лицами — это уж смотря по обстоятельствам. Далеко не всегда ему удавалось побеседовать с деканом факультета или еще с кем-нибудь из руководства, но с секретаршами или с преподавателями — всегда. Заднее сиденье его «ягуара» было завалено коробками с конфетами, коньяком, виски и изящными футлярами с туалетной водой — Мамонов имел при себе презенты на все вкусы.
Как разговаривать с женщинами, Мамонов тоже знал. Он выслушивал их жалобы, входил в положение и всегда что-нибудь дарил — вне зависимости от результатов интервью, которые, увы, оказывались плачевными. Иногда ему казалось, что он нащупывал какую-то ниточку, крошечное звено в невидимой цепи, но дальнейшие расспросы показывали, что все зря и он снова попал пальцем в небо.
Двадцать раз ему уже хотелось на все плюнуть, укрыться за дверьми какого-нибудь ресторана и отчаянно, до чертиков напиться — чтобы лица людей расплылись у него перед глазами и лишились всякой индивидуальности. Это была реакция на неимоверное количество старых ученических работ — по преимуществу автопортретов, которые он пересмотрел, разглядывая папки с рисунками выпускников.
Признаться, данных в его распоряжении имелось ничтожно мало — описание внешности Цитруса, которое дал Мансур, да еще это прозвище — Иголька, — которое казах так смешно выговаривал.
Эта проклятая «Иголька» сделалась настоящим наваждением для Мамонова. Он твердил это слово на все лады и иногда так громко, что на улице — когда он шел к очередному заведению, где учились кудлатые представители художественной богемы, — на него оборачивались.
Уже в седьмом часу, оказавшись в здании МАХУ и узнав, что никого из руководства на месте нет, Мамонов тем не менее торопливо прошелся по длинному гулкому коридору, с ненавистью глядя на выставленных там стандартных гипсовых Аполлонов и безруких Венер, на которых он в тот день насмотрелся в избытке. Справив нужду в туалете, который находился в самом конце бесконечного коридора, и решив, что сегодня он уж точно никуда больше не поедет, усталый Мамонов уселся на вытертую клеенчатую кушетку в курительной комнате, находившейся рядом с сортиром, вытянул ноги и, как ни странно, успокоился.
Что ни говори, а работу он проделал огромную, отдых заслужил и этого не смог бы отрицать даже Черкасов.
Вставать и идти к машине не хотелось — диван был удобный, в курительной — просторно и даже уютно, а запах сортира ничуть Мамонову не мешал — параша и параша — мало, что ли, Мамонов ее в своей жизни нюхал?
«Сукин кот» слазил в карман элегантного пиджака и извлек плоскую стеклянную фляжку с виски «Уайт хоре». Сорвав с горлышка крышку, Мамонов сделал длинный глоток, потом еще один и, выждав минуту, закурил. По венам жидким огнем разлилось тепло, а в голове приятно зашумело.
«Хорошая все-таки штука — вискарь, — расслабленно подумал Мамонов. — Если выдержанный, то мягче коньяка — да и забирает нежно. Самый что ни на есть бабский напиток — если надо какую-нибудь уломать. Только где ее сейчас возьмешь — бабу-то? В этом МАХУ гулко и пусто, как в брюхе у голодного кита».
Мамонов затянулся сигарой, сделал еще глоток и стал смотреть на жизнь веселее.
Что ж, не мне, так, может, Гвоздю повезет, рассудил он, а не повезет — тоже ладно. Я вот тут в тепле сижу и виски попиваю, а он этого чурку Мансура по Измайловскому рынку выгуливает. А ведь он здоровенный — Измайловский-то рынок, — так что можно быть уверенным, что и Гвоздю несладко приходится.
