Мы стали медленно подниматься в вечернее небо. Под нами уже зажглись первые фонари. У меня каждый раз захватывало дух, когда я смотрела на лондонские улицы сверху. На земле все кажется таким прочным и однообразным; с воздуха же обнаруживаешь, что повсюду изгибы и завитушки – и весь город внезапно предстает перед тобой в виде многочисленных замысловатых отпечатков пальцев.
Я с болью в сердце вспомнила, что планировала привезти сюда Орландо на годовщину нашей встречи. До этого дня мы так и не дотянули.
Лучше бы я вообще не пила. Одного бокала шампанского мне всегда слишком мало – надо выпить или всю бутылку, или же не брать в рот ни капли. От одного бокала я впадаю в тоску, после двух – жажду развлечений, а после целой бутылки… Хм. Со стороны это, по всей вероятности, выглядит забавно.
Джонатан пребывал в глубокой задумчивости, и я не хотела его тревожить. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Райли держался за поручень так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Молчание в отношениях – недооцененное благо, сказала я себе. В отношениях деловых или личных. Оно – признак доверия.
– Спасибо,– неожиданно произнес Джонатан.
– За что? – спросила я.– Смотрите, вон там – здание парламента. Видите?
– Ага. Спасибо вам за вечер. Спасибо, что приехали, хоть я и позвонил так поздно. Спасибо, что были милы с Бонни, хотя она и повела себя непростительно грубо.
Джонатан закусил губу и замолчал. Его напряженное лицо внезапно изменило выражение. Я снова увидела явное мальчишество.
– Спасибо, что… так прямо заговорили про Синди и свели беседу о ней на нет. Простите, если поставил вас в неловкое положение.
– Не извиняйтесь. Знаю, эти люди – ваши друзья, но мне не понравилось, как они разговаривали,– сказала я, глядя на выстроившиеся в ряд три красных автобуса на мосту Ватерлоо. Три блестящие божьи коровки.– Им хотелось узнать, как у вас дела, но помочь расслабиться и открыть душу они даже не попытались. Разумеется, вам интересно, как там Синди. Но спросить открыто вы не решились бы. А сами Хегели, возможно, и не собирались заводить об этом речь.
Джонатан вздохнул, снял пиджак и оперся на поручень. Манжеты задрались, и я увидела золотистые волосы, искрившиеся в свете ламп. Без пиджака он из устрашающего, зациклившегося на порядке руководителя вдруг превратился в обычного человека.
– Самое странное, меня не особенно волнует, как там Синди. Ее как будто больше нет. Прекрасно помню, какой она была, когда я впервые с ней встретился, чем мы занимались, какими от нее пахло духами, но спросите, о чем она думала,– и я при всем своем желании не смогу ответить. Так продолжалось шестнадцать лет.– Он опустил голову.– Отчего люди так сильно меняются? Каким образом превращаются в тех, кого ты как будто вовсе не знаешь? Хоть и наблюдал за ними все это время…
– Прекрасно понимаю, о чем вы,– ответила я откровенностью на откровенность.– Вы, наверное, чувствуете себя круглым дураком. Ужасно, что жена и брат причинили вам боль, но еще хуже, что вы позволили им… Это самое печальное. Теперь вы наверняка вините себя в том, что не раскусили их с самого начала.
Мы замолчали, смутившись. Я стала уже подумывать, не слишком ли далеко зашла, когда Джонатан заговорил снова:
– Само расставание я переживу, но как списать со счетов все те годы, что мы прожили вместе? Теперь они ничего для меня не значат, ведь она была совсем не той, за кого я ее принимал. Оглядываясь назад, каждый раз задаюсь вопросом: почему же я был таким болваном?
Я вспомнила, как не раз пыталась убедить Нельсона, что Орландо на отдыхе, или уехал по делам, или слишком занят работой… В таких случаях сосед неизменно кричал: «Когда ты перестанешь быть сознательно бестолковой?»
– Не думаю, что ум или глупость имеют в таких случаях значение,– пробормотала я, чувствуя ком в горле.
– А мне кажется, имеют. Может, она просто сильно изменилась, а может, всегда была такой, только мне недоставало мозгов, чтобы это понять.
Джонатан вздохнул. Я подумала: наверное, он все же выпил лишнего, раз делится со мной столь личными переживаниями.
– Со мной не так-то и сложно. Я люблю с самого начала определить, за кого именно меня при-нимает человек и когда он сам оказывается тем, за кого выдает себя.
Я подняла брови.
– Значит, я исключение.
– Что?
– Я ведь не та, за кого себя выдаю, верно? Даже не та, кем вы представляете меня знакомым.
Мне вдруг пришло в голову, что в последние дни я и сама, бывало, не сразу вспоминала, кем являюсь на самом деле. Даже парик временами становился отнюдь не маскировкой. В данную минуту я открыла Джонатану себя истинную: он полагал, что проводит вечер с отважной Милочкой, а в действительности разговаривал с отставшей от жизни Мелиссой Ромни-Джоунс – бывшим членом «Пони-клуба», неисправимой простофилей.
В голове у меня зазвенел сигнал тревоги, но я не стала к нему прислушиваться. Да, конечно, я шла наперекор всем установленным правилам, зато, честно поделившись с Джонатаном частичкой своей беды в ответ на его признания, почувствовала облегчение.
