— Я смещаю тебя, Зависляк, с твоей, — в голосе его появляется ирония, — должности. Непригоден. Запри дверь и отдай мне ключ. Я сам займусь клубом. Надо подумать о годовщине… Приедут гости, мы не должны оскандалиться. Всю эту музыку продавать не станем. Котел либо починим, либо сделаем новый. Того же мнения и наша учительница.
Ворчание стихло. Где-то поблизости хлопнули дверцы, и мотор заработал снова.
— Неправда! — кричит Агнешка.
Кто-то бежит, под сапогами громко хрустит щебень. И кто-то еще за ним. Балч отпускает руку Агнешки. Из-за щербатого обломка стены появляется мужчина, размашисто всех приветствуя. Агнешка узнает его сразу. Крепкая, коренастая фигура, на лоб падает льняная прядь.
Зависляк пригибается, в глазах у него оторопь, он старается как можно дальше отойти от порога подвала. Найти в толпе укромное местечко, где люди стоят поплотнее. Балч, ободряюще подмигнув, удерживает его на месте.
— Что ж это, елки-палки? — Гость обводит взглядом толпу. — Собрание на открытом воздухе?
Он протягивает руку Агнешке, та подает ему левую руку и отвечает:
— Да, собрание.
— Контузия? — соболезнует он, указывая на правую руку.
— Нет. Ничего особенного, пройдет.
Травчинский обернулся и, найдя взглядом Тотека, остановившегося неподалеку у стены, развел руками и вскинул брови, не то успокаивая мальчика, не то выражая какое-то шутливое разочарование.
— Удивляетесь, — обращается он снова к Агнешке, — откуда я взялся? Что ж, если гора не идет к Магомету… Нет, не так. Просто подвернулась оказия. Сдается мне, что в школе вы еще больше удивитесь. Нет, постойте. Можете заканчивать вашу беседу, пока врач раскладывает инструменты. — И солтысу: — Я к вам, Балч. Хочу поговорить с вами. Только, может, не здесь.
— Понимаю. Прошу ко мне.
Балч бросает беглый пренебрежительный взгляд на жмущегося к стене Зависляка. Приглашающим жестом просит гостя пройти вперед. Они отходят к дороге. Из-под стены посыпался щебень — это Тотек соскочил вниз и убежал.
Лишь теперь напряжение в толпе спадает, слышны негромкие возгласы:
— Околпачили Травку.
— Ему бы приказать отпереть, да и войти.
— Ума не хватило. Собрание привиделось.
— Наша учительница — артистка… — одобрительно жмурится Пащук.
Так вот они какие, эти люди, удивляется Агнешка. В своем замкнутом мирке они могут грызться. Но каждая угроза извне заставляет их мгновенно сомкнуться молчаливой и непроницаемой стеной круговой поруки. Она не завоевала бы их симпатий, выложив начистоту их обиды и даже встав на их защиту.
— Неправда, — возражает она Пащуку. — Я не артистка. Здесь ведь в самом деле собрание. Ваше собрание.
— Где там! — недовольно машет он рукой. — Много мы тут решим. Не нашего ума это дело, найдется голова получше.
— Значит, вы сами не хотите. Все можно изменить.
Она еще не договорила, как раздается выкрик Оконя-старшего, вопль застарелого и внезапно всколыхнувшегося отчаяния:
— Сменить солтыса! Нам солтыс нужен, а не эконом!
Все зашевелились. Казалось, вот-вот вырвется на свободу смелость.
— Михал, ты что, заболел?! — предостерегающе окликает Юзек Оконь.
— Он верно сказал!
— Кузнеца назначим.
— Семена Полещука.
— Семена! Семена!
Макс, сунув пальцы в рот, испускает устрашающий свист. И, скорчив шутовскую гримасу, объявляет:
— Я предлагаю Зависляка…
Его прерывают таким же громким свистом и криком:
— Жулик! Самогонщик!
— Портач!
— Чего ты так уставился, Зависляк? — наседает на Януария Михал Оконь. — Беги к хозяину, жалуйся!
Но Макс уже переглянулся с приятелями. Те сорвались с места, пошли на взбунтовавшуюся толпу, пряча руки в карманах, только Макс выставил вперед свою железную руку.
— Обедать, мужички, обедать пора. Повеселились и хватит. — Агнешке Макс отвешивает легкий поклон. — Приду к доктору на укол. На какой, не могу вам сказать, стесняюсь.
Однако на этот раз никто из его дружков не засмеялся. Люди расходятся уныло, безмолвно. Солома погасла так же быстро, как и вспыхнула. Ничего не сказав, Агнешка поворачивается спиной к Максу и ко всем, кто не ушел. Тут все ей чужое. Что бы тут ни происходило, она сразу же выбывает из круга этих людей, их дел, их неожиданных поступков и движений души. Никто не бросил ей ни слова на прощание. Никто не пошел с ней. Она опять одна. Агнешка украдкой трет все еще онемелую, ноющую руку. Теперь побыстрее в школу. Уже с минуту оттуда доносится прерывистый нетерпеливый вой клаксона. Наверно, зовут ее.
