– Я хотела спросить у него, когда и как я могла бы быть допущена к нашему дорогому отцу папе, ибо меня тревожит нечто такое, что я могу открыть ему одному.
– Бедная моя сестрица, – произнесла принцесса, весьма растерянно и недоуменно, – тебе неведомо, как устроен мир. То, о чем ты говоришь, невозможно. Папа – великий вельможа, светский правитель и царь над всеми нами.
– Мне это известно, – отвечала Агнесса, – но ведь и Христос – царь над всеми нами, а любая душа может приникнуть к нему.
– Я не могу объяснить этого тебе, – промолвила принцесса, – сейчас нет времени. Но я еще увижусь с тобой. Я пошлю за тобой и приглашу к себе, и у меня мы поговорим о многом таком, что тебе надобно бы знать. А еще обещай мне, милое дитя, не пытаться делать ничего подобного, пока я не поговорю с тобой.
– Хорошо, обещаю, – произнесла Агнесса, устремив на принцессу взгляд покорный и любящий и целуя ее руку.
Ее порыв был столь умилителен, ее большие, ласковые и темные, как у лани, глаза – столь доверчивы в своей невинной нежности, что знатная госпожа была невольно тронута.
– Да благословит тебя Богоматерь, дитя мое! – проговорила она, возлагая руку на ее голову и склоняясь поцеловать ее чело.
Принцесса рассталась с ней на пороге опочивальни.
Знатная госпожа и ее служительница вышли из церковных дверей и направились к ожидавшему их поблизости паланкину. Они уселись совершенно безмолвно и столь же безмолвно двинулись по улицам древнего, слабо освещенного города и выехали из главных ворот на широкую равнину Кампаньи, раскинувшуюся за городскими стенами. Вилла принцессы располагалась на холме, на некотором расстоянии от города, и ночной путь туда проходил по местности величественной и уединенной. Они ехали по древней Аппиевой дороге, вымощенной плитами, по которым некогда с грохотом проносились еще колесницы императоров и патрициев, а по обеим ее сторонам на фоне ясного неба выделялись мрачные, призрачные громады – гробницы уже других эпох. Заброшенные руины, поросшие густым кустарником, окутанные диким виноградом, в котором вздыхал и шелестел ночной ветер, они могли показаться обиталищем неупокоенных духов, и, проезжая мимо, принцесса содрогнулась и, перекрестившись, мысленно повторила молитву, что защищает от демонов, ходящих по безводным местам, ища покоя и не находящих[122].
Робкая и боязливая, эта высокородная дама страдала от тщательно таимого в душе страха и одиночества. Бездетная вдова слабого здоровья, происходившая из семьи, большинство представителей которой были самым жестоким образом разорены, изгнаны или уничтожены папой и его алчными детьми, она чувствовала, что на нее, беззащитную и беспомощную, в любой миг может обрушиться удар и что она постоянно подвергается незримой опасности, ведь будет довольно малейшего повода, чтобы навлечь на нее немилость завистливых и гневных Борджиа, которая уже погубила большинство ее родственников. В жизни у нее не осталось иного утешения, кроме религии, к таинствам и обрядам которой она была привязана всем сердцем, одиноким и истерзанным; но даже ее веру омрачало знание о темной стороне церкви, на которую она не могла закрывать глаза. Ее собственное семейство было слишком приближено к Святому престолу, чтобы не замечать низкие интриги, посредством которых священный и возвышенный сан главы христианской церкви покупали и продавали, словно рыночный товар. Гордыня, разврат и жестокость тех, кто правил в Риме от имени Христа, внезапно вспомнились ей, являя разительный контраст с безыскусной, простодушной верой крестьянки, с которой она только что рассталась. Духовные наставники столь основательно приучили ее не рассуждать, не полагаться на собственный разум и не подвергать сомнению суждения старших, что она даже не осмеливалась задумываться о фактах столь очевидных и столь возмутительных: она, скорее, содрогалась при виде того, что не могло укрыться от ее взора, и при мысли о том, что не могло ее не встревожить, и лишь боялась, что это знание может стоить ей спасения души, и ехала домой в паланкине, трепеща и молясь, словно испуганное дитя.
– Моей госпоже дурно? – с беспокойством осведомилась старая служанка.
– Нет, Мона, нет, я стражду душой.
– А что угнетает мою госпожу?
– Ах, Мона, то же, что и всегда. Завтра Вербное воскресенье, и мне предстоит узреть в святых местах убийц и разорителей моих близких. Ах, Мона, что же делать христианам, если святыни сейчас в руках подобных злодеев? Каким утешением для меня было омыть ноги этих бедных, незнатных паломниц, которые прошли тем же путем, что и в древности святые, но что я почувствовала, когда это бедное дитя заговорило об аудиенции у папы!
– Да, – согласилась Мона, – это все равно что послать овечку за духовным наставлением к волку.
– Ах, какой же искренней, простодушной веры исполнено это бедное дитя! Разве глава Христианской церкви не должен быть таким, каким она его видит? Ах, в старину, когда Римская церковь была неимущей и преследуемой, папы и вправду были для верующих любящими отцами, а не надменными властителями.
