— Вы кто, родители? — Врач заглянул в листок, лежащий у телефона. — Родители Вани Синицына?
— Да, — сказала Алиса.
— Я сказал — поздно, первый час. У вашего Вани редкая группа крови: первая, резус отрицательный. На пункте переливания такой крови сейчас нет. Хорошо, что вы оба здесь, — такая кровь передается по наследству. У кого из вас резус отрицательный?
— У меня вторая группа, — сказал Синицын.
— А у меня первая, — сказала Алиса, — просто первая, без этого…
— Так не может быть. — Врач улыбнулся, молодо, добродушно. — Ведь Ваня Синицын — ваш сын?
— Мой, — сказал Синицын, — но он приемный, из детдома.
— Ясно.
Улыбка исчезла с лица Айболита. Бородка решительно выдвинулась вперед. Врач снял очки и провел ладонью ото лба к подбородку, словно стирая с лица усталость.
— Сейчас будут искать доноров с нужной группой крови. Но переливание необходимо сделать срочно, как можно скорее. Постарайтесь вспомнить, нет ли у вас друзей, знакомых с нужной группой — первая, резус отрицательный.
— У Романа тоже вторая…
Айболит сидит нога на ногу. Левая на правую. Правой ноги не видно, она прячется в тени за тумбой стола. А левой он слегка покачивает. Бурая брючина без складки, обшлаг залохмачен, ниточки торчат. Из-под обшлага высовывается тонкая лиловатая кость голени, гладкая, безволосая. Резинка носка плохо прилегает, отвисла. Очень застиранный носок. И ботинок какого-то мальчикового фасона, тупорылый, с отстроченным носом. Хоть и чищеный ботинок, но нос заметно обшарпан, содран, как обычно у малышей. И шнурки слишком длинные, завязаны бантиком, свисают по краям.
В детстве этого Айболита, наверно, часто наказывали, что быстро дерет ботинки. Вот он старый уже, седой, с бородкой, а так и не научился беречь обувь… Неужели вот этот тупоносый левый чужой ботинок останется с ним, Синицыным, на всю жизнь, на всю жизнь, на всю жизнь…
— Доктор, я вспомнила! — Алиса стояла за спиной Синицына, он не видел ее лица, а только услышал: — Этот самый резус отрицательный у Линки Челубеевой. Мы с ней вместе медкомиссию проходили перед поездкой в Индию.
— Где эта ваша Челубеева? — Врач весь подался навстречу Алисе. — Она в Москве?
Алиса не отвечала.
Что подумалось в эти секунды Синицыну, что он почувствовал? Да не все ли равно? Важно, по правде, только одно — он впервые ясно и навсегда осознал себя Ванькиным отцом.
— Можно от вас позвонить?
— Нужно. — Врач пододвинул Синицыну телефон.
Синицын быстро накрутил тугой диск.
Гудки, гудки.
— Слушаю, — глухой старческий голос.
— Попросите, пожалуйста, Полину Никитичну.
— Вы знаете, который теперь час? Безобразие! — В трубке длинно загудело.
Синицын набрал снова. Гудки, потрескивание.
— Я слушаю.
Она, Полина.
— Полина, это я, Синицын.
— Ты что, пьяный, Синичка?
— Полина, Ванька умирает. — Синицын отчаянным усилием воли задавил подступившие к горлу рыдания.
В трубке разрывно трещало.
— Где ты? — спросила Полина сквозь треск и ночь.
Синицын с подсказки врача дважды выкрикнул адрес.
— Я быстро, — сказала Полина.
— Она быстро, — сказал Синицын врачу, кладя трубку. И попросил: — У вас не найдется закурить?
Врач достал смятую пачку сигарет и протянул Синицыну.
— И мне, — сказала Алиса.
— И вам, — врач улыбнулся Алисе, — и вам обязательно!
Синицын курил и вдруг почувствовал, что Алиса тихонечко погладила его по затылку. И еще раз погладила, и еще… Он глубоко затянулся и закрыл глаза.
— Здравствуйте! — Полина стояла в дверях и тревожно всех оглядывала.
— Это она, — сказал Синицын врачу.
Врач подошел к Полине и негромко о чем-то спрашивал. Полина тоже негромко отвечала.
— Вам повезло, — сказал врач Синицыну. И Полине: — Идите со мной.
Синицын задержал Полину в дверях:
— Полина…
— Ауфидерзейн, дурак, — шепотом сказала Полина Синицыну.
Все сразу вспомнил Синицын, все понял, что хотела сказать ему Полина Челубеева, и, готовый в этот миг отдать себя на растерзание смешанной группе хищников Зигфрида Вольфа, только и нашелся что ответить шепотом:
— Сама дура!..
Синицын, Алиса и Ромашка сидели на узкой лавочке во дворе больницы. Против них на снегу расположилась тощая бездомная кошка и рассматривала всю их компанию металлическими равнодушными глазами.
— Когда я был молодой, — доверительно сообщил Роман кошке, — я был курчавый блондин высокого роста.
Кошка зажмурилась. То ли смеялась Ромашкиной болтовне, то ли ставила его признание под сомнение.
Роман порылся в карманах пиджака и бросил кошке кусочки бефстроганов. Кошка принужденно поднялась, обнюхала мясо и стала есть, вытянув шею, склонив голову набок, старательно жуя.
— Роман, — попросила Алиса, — обними меня. Меня что-то знобит.
Ромашка обхватил ее рукой за плечи, прижал к себе.
— Да, — сказала Алиса, — крепко, вот так.
Кошка встала, потянулась, выгнув спину и задрав тощий хвост, не спеша удалилась в глубину двора.
Синицын откинулся назад и привалился спиной к шероховатой, перепачканной мелом стене больницы.
О чем он думал? О Ваньке, о Полине, Лёсе Баттербардт? О чем?