Как и от общей массы подобных проектов, Верховной Инстанции, в конце концов, пришлось отказаться и от этого. Несколько уменьшив показатель самоубийств с одной стороны, он неожиданно увеличил его с противоположной. В жизнелюбивой и атеистической среде нововведение стало рассматриваться порою как некий, далеко не самый лучший, но реальный суррогат бессмертия; способность чувствовать после смерти хотя бы боль кое-кому представлялась большим благом, чем неспособность чувствовать ничего, и лица, от которых прежде это было бы удивительнее всего ожидать, в преддверии своей неминуемой естественной смерти начали массово уходить из жизни по собственной воле, естественно, по возможности максимально безболезненным или минимально болезненным способом. Впрочем, речь не о них.
Речь о Скрепкине. Ему, как и было сказано выше, не повезло. Под новую кампанию он попал одним из первых и, помимо прочего, вошел в число тех, кто в качестве призраков должен был возвестить миру о нововведении, поскольку газеты у Верховной Инстанции не в чести. Давно пробила полночь первых суток эксперимента, и крылатый Эмиссар свершил уже большую часть своего пути, вполне удовлетворенный инспекцией. Освобожденные из темниц трупов своих, где в безъязыкой муке выли они днесь и бились о рёбра, самоубийцы на воле корчились и потрясали руками в жуткой разъяснительной пантомиме. Страшная весть уже катилась по миру живых, набирая неостановимый ход, но в хрущёвке Скрепкина стояла тишина. Единственный близкий родственник брат, по обычаю коротавший ночь у гроба, спал, уткнувшись лицом в диван, а Скрепкин, сидя на стуле над собою самим, брезгливо и мрачно изучал останки; сам себе он явно не нравился, выглядел он неважно, но неважно он выглядел и не нравился себе самому еще при жизни. Свойства эти, вполне возможно, в нынешнем нём несколько усилились, но принципиальных изменений, казалось, не претерпели.
- Знаете, я неправильно жил, - объяснил он ситуацию, - неправильно в массе аспектов, но нам сейчас важен следующий. Я постоянно зацикливался на своих ошибках, а ведь право на ошибку подобно дыханию, оно неотделимо от живого человека, этому нас учит современная психология - наука, которую я, боюсь, ценил недостаточно. Ошибиться может каждый, ошибку нельзя игнорировать, её, напротив, надо проанализировать и сделать выводы, но нет смысла плакать о пролитом молоке, не стоит без конца мучиться, нужно уметь себя простить и жить дальше. Только сегодня я оценил всю мудрость этого правила. Я повесился, это была ошибка, я проанализировал её, простил себя и больше не мучаюсь. Давно, собственно, ещё в петле.
- Но психология, - несколько озадаченно заметил Эмиссар, - в подобных случаях говорит скорее о муках нравственных, вряд ли физических...
- Произвольное ограничение, - подумав, сообщил Скрепкин. - Хотя, возможно, поверхностно оправданное, но только что поверхностно. Если, по-вашему, современная психология в случае ошибки предлагает исключить моральные терзания и сохранить физические, что ж это выходит, современная психология выступает за телесные наказания? Абсурдное предположение, совершенно абсурдное, - убеждённо заключил Скрепкин, - вздор в чистом виде.
- Однако, что бы по этому поводу ни говорила современная психология, сейчас вы подвергаетесь именно телесному наказанию, а у него свои законы. До сего момента, мне казалось, неотменимые, - признался инспектор.
- Да я привык, - махнул рукою Скрепкин. - Вчера ли это началось? Телесное наказание моё пошло еще с телесного воплощения, никогда мне не было так спокойно и бесхлопотно, как до зачатия, проблемы стали нарастать только после соединения сперматозоида с яйцеклеткой. Вы что же, думаете, моё положение при жизни много отличалось от нынешнего? Мне тоже было больно, душно и одиноко, все они, - Скрепкин кивнул в сторону спящего брата, - так же всю жизнь были ко мне задом, и свой труп в будущем я провидел внутренним взором с той же ясностью, с какой вижу его в настоящем. Так вот, я и кричал, и скулил, и выкатывал глаза, и молил о воздухе, что мне это, помогло хоть чуть? Я попытался сбежать от вашего телесного наказания, мне это не удалось, сейчас я фактически в том же положении, что и прежде, что ж мне, снова творить те же не оправдавшие себя действия, что я, совсем не обучаемый, что ли? Современная психология в целом только за ошибки, но любой современный психолог в отдельности сказал бы, что я дурак, и был бы совершенно прав!
Эмиссар, сложив крылья, сел рядом со Скрепкиным. Повернув голову, посмотрел. Подумав, посмотрел ещё. Скрепкина внезапно швырнуло на колени, грудью на гроб, лицо его исказилось, посинело, он захрипел, ухватился за горло.
- Не паясничайте! - скривился Эмиссар. - Вам не идёт.
Скрепкин вернулся на стул, сконфуженный и раздражённый.
- Надо признать, - сказал Эмиссар, - в отношении вас нами действительно допущена какая-то ошибка...
- Не надо на ней зацикливаться, - посоветовал Скрепкин.
Стала слышна тишина, в которой кто-то скрипнул зубами.
- И замотоцикливаться, - посоветовал Скрепкин ещё.
