- Гусь? - Корней хмыкнул пренебрежительно. - Что же, и люди в городе перевелись, если Гусь среди деловых слово имеет?
- Сипатый прибыл, - не поднимая головы, ответил Савелий, не хотел он видеть Корнеевых глаз. - С ним Леня Веселый и Одессит.
- Солидная публика, - равнодушно сказал Корней, - Ты им сказал, что я, Корней, ребятишек собраться просил? Ты не запамятовал, ведь говорил я тебе?
- Говорил, - Савелий вздохнул, - Ты, Корнеюшка, вообще сказывал, мол, надо бы. А люди место и день определили, я тебе передал.
- Спасибо, буду обязательно, - Корней остановился, так как впереди звякнул трамвай. Там ходили люди, и вместе им показываться было ни к чему. - Я к вечеру приглашу пару дружков перекусить, ты приходи, - он поднял голову, выждал, пока старик взглянет. - Сипатый с ребятами из Москвы уйдут, а ты останешься. Приходи, Савелий Кириллович, будь ласков.
Только расстались, старичок засеменил к Сипатому, все как есть доложил.
- Сходи, старик, - сказал Сипатый. - Корней умом долог, мы его уважаем. Спать тут будешь, - он хлопнул по дивану, на котором сидел.
Понял старик: требуется у Корнея все выслушать и здесь доложить. Сипатый хочет Корнея убрать, однако не сам, а чтобы сходка решила. Сходка одного уберет - другого поставит, другим будет Сипатый. Для того он и Ленечку с Одесситом привез: в большом авторитете ребята, в Москве им совсем не нужно появляться. Напачкали они в стольном городе. Однако прибыли, не побоялись, значит, им обещано солидно.
Сипатый отдавал должное уму Корнея, но, как большинство людей, полагал, что сам-то он, Сипатый, посмекалистей.
Так Савелий Кириллович оказался за столом у Корнея.
...За обедом присутствовал еще один гость - выпускник Московского университета, бывший священнослужитель, некогда известный медвежатник, а ныне хозяин городских беспризорников - Митрий. Единственный человек, которого не покидали хорошее настроение и аппетит, чувство юмора и вера, что не хлебом единым жив человек. При всех безобразиях своей пестрой и шумной, как новогодняя ярмарка, жизни Дмитрий Степанович Косталевский оставался человеком, хотя зачастую его представления о добре и зле не совпадали с общепринятыми.
Ничего от присутствующих Митрий не хотел, никого не боялся, потому был всех сильнее и жизнерадостнее. Его присутствие здесь объяснялось просто: лучше его подопечных обеспечить охрану предстоящей сходки не мог бы даже уголовный розыск.
Корней терпеливо ждал, пока Савелий Кириллович дочиста обслюнил последнюю косточку, вытер рот ладошкой и перекрестился.
- Ну вот, милые люди, - тихо, будто разговаривая сам с собой, сказал Корней, - время сеять - время убирать злаки.
Савелий, услышав что-то знакомое, на всякий случай перекрестился, Митрий гулко гмыкнул, однако смех сумел проглотить.
- Людишки, как слышали, собраться решили, некоторые, рискуя, прибыли в стольный город, - Корней оторвался от созерцания своих тщательно отполированных ногтей, оглядел присутствующих. - Я вам своего нового друга не представил, - он улыбнулся Хану. - Хороший человек, наш, одного товарища любопытного на моих глазах жизни лишил. Хотел я помешать - не успел: ловок больно. Зовут его простым русским именем - Хан.
- Я только и расслышал, что Хан, - громко сказал Митрий. - Подходяще окрестили.
- Хан, говоришь? - переспросил Савелий. - Старый, совсем глухой стал.
Корней нарушил главную воровскую заповедь: о делах друг друга не говорить, о мокрых даже не помнить. Корней выдал Хана с потрохами. Митрий открыто выразил свое неодобрение, Савелий поддержал его. Кабан же ничего не понял, да и разговаривать ему в таком обществе было не положено.
- Не расслышали потому, что сказано ничего не было, - Корней свое сделал, теперь можно в благородство поиграть.
Хан пустыми глазами обвел собравшихся, слова не сказал, бровью не повел. Даше не было жалко черномазого, как она про себя называла Хана, она встала, кивнула и ушла в малую горницу. Стоя у окна и выводя узоры на пыльном стекле, она думала, что теперь черномазый обречен. Корней с ним сейф вспорет, деньги заберет и наведет уголовку на содельника. Вон сколько человек знало, что Хан сотрудника угро убил: кто шепнул, поди разберись. Даша вспомнила Толика Щеголя - ее первый дружок на воле. Веселый, бесшабашный и щедрый Толик мог у одного украсть, другому отдать, дружбу воровскую ценил больше жизни. Даша поверила, что есть такие люди на земле, от всего свободные: у кого лишнее взял - кому захотел, подарил. Толик не отдал местному па-хану долю, и мальчишку зарезали. Лишили жизни без суда присяжных, революционной тройки или народных заседателей. Позже выяснилось, что деньги он передал через дружка, который с ними из Ростова мотанул на юг.
Воровской закон не любит бюрократии: сказал, как отрезал, сильный - у слабого, подлый - у наивного. Долог был путь Даши Паненки к Корнею - корню воровского сообщества, много она повидала, пока шла по нему. И пришла. Тут карты не крапят, нож в рукаве не прячут, все в открытую.
Глупый Костя, говорит о загнанных жизнью людях... Всех, всех к ногтю и ее. Паненку. Не люди они...
