Кровь не прекращала идти. Цветы отыгрывались на ней уже три дня. Она кашляла чаще, чем дышала. Стебли с острыми шипами превратили горло в кошмар для трипофоба. Вся она превратилась в кошмар. Вновь тощая, вся какая-то серая, с кровью на каждой клетке тела как внутри, так и снаружи. Врачи не помогали. Гарри умолял её потерпеть ещё немного, когда она, в приступах неконтролируемой агонии, кляла его на чём свет стоит. Кляла их всех. Кроме Драко.
Операция была назначена на следующее утро. Гермиона, свернувшись калачиком, выцарапывала на собственной руке вырванным из тела шипом: «Я любила. Его. Мир. Его». На большее сил не хватало, как и воздуха. Всё пропиталось вонью от её тела. Окно в комнате открыто, но это ерунда. Кажется, весь Хогвартц превратился в парфюмерный отдел с лишь одним ароматом.
– Страдания скоро закончатся, – шептал Малфой в галлюцинациях. Она знала. А вместе с ними и всё остальное.
Утром она была спокойна и собрана. Не вопила и не вырывалась. Перемещать её было опасно, поэтому операционную перенесли прямо в комнату, которую она возненавидела. Колдомедики копошились, возбуждённо переговаривались на разных языках. Она была их опытом. Они были её карателями.
– Наркоза не будет, он на Вас всё равно не подействует, – приятная женщина с ясными голубыми глазами смотрела сочувственно.
Гермиона сделала вид, будто это её волнует.
Она попросила лишь об одном – не убирать шрамы, оставленные на руке шипом. Как напоминание. Её заверили в том, что сделают всё, лишь бы ей было комфортно.
Боль была такой, будто тысячи круцио помножили на бесконечность. Ей раздробили грудную клетку, копошились во внутренностях, вырывая розы с корнями, бросая их на пол. В моменты, когда разум по какой-то причине освобождался от боли, Гермиона их жалела, эти цветы. Они были её мучителями. Её частью. А сейчас, надо же, их, как и её, выбросили за ненадобностью.
Боль сменялась пустотой, а потом вновь болью. Его лицо. Родители. Драко. Мальчики. Драко.
– Последний, – прошептала женщина с голубыми глазами и улыбнулась так кровожадно, что девушка испугалась. А потом всеми силами ухватилась за чувство всепоглощающей любви к его улыбке, морщинкам вокруг глаз, воло…
– Спите, мисс, – она послушалась не потому что ей приказали, а потому что хотела. Голова была пуста. Ощущения потери не было. Никаких ощущений не было. Разве что немного ныла левая рука.
========== Клиническая смерть ==========
Малфой понял всё в тот момент, когда увидел её. Прямая спина, книга в руках, безмятежность во взгляде. Рядом семенил Поттер, заглядывая своей подруге в глаза, а она, кажется, его не замечала.
– Привет, Грейнджер, – первое слово плашмя падает в омут её спокойствия, не вызвав на поверхности никаких кругов.
– Здравствуй, Драко, – не ёрничает, не ехидничает, не издевается. Спокойно здоровается, пожимая его руку, протянутую в дурацком маггловском жесте приветствия. Ладони красивые, гладкие. Никаких царапин. На ногтях нежно-розовый лак. От неё пахнет разве что немного морозом и булочками, которые сегодня давали на завтрак.
Удушающий аромат цветов доносится до его носа также быстро, как и приступ кашля до гортани.
Лепестки белого лотоса. Символа долгой жизни без мучений. Её любимый цветок. Потому что приносит удачу.
Она не замечает, проходит мимо. Поттеру тоже плевать на всех, кроме своей подружки, вдруг превратившейся в гранитную скалу. Драко хохочет, изнывая от боли в лёгких.
Он знает, что не доживёт до весны. Знает, что умер вместе с бордовыми розами на полу в её спальне. Он не жалеет.
