Император настороженно вскинул голову. Ведь, Пушкин далеко не рядовой придворный, отсутствие которого никто и не заметит. Александр Сергеевич особая фигура, имя которой на слуху у очень и очень многих. С ним водят знакомства и в высшем свете, и в военной, и в торговой среде, где многие за честь считают встретиться и перекинуться парой слов с поэтом. Его поэтические произведения давно уже перестали быть просто литературной историей, как стишки и поэмы других. По силе воздействия на человеческие умы они далеко превзошли силу оружия.
Сильно все усложняла и откровенно фрондирующая позиция поэта. В кругу друзей он нет-нет да и высказывал вещи, которые явно «попахивали» крамолой, а не то и являлись ею. В произведениях с присущей ему гениальностью и язвительностью настолько удачно высмеивал власть и высокопоставленных чиновников, что его стихи и поэму тут же расходились на цитаты, обретали бешеную популярность. О чем говорить, если стихами, где жандармский корпус выставляется сборищем держиморд и глупцов, зачитывались и сами жундармы. Слава вольнодумца вдобавок привлекала к не нему других людей с близкими взглядами, что, вспоминая двадцать пятый год и Сенатскую площадь, вряд ли могло окончиться хорошим.
— Поговаривают, что Пушкин немного умом тронулся…
Как Бенкендорф осторожно не подбирал слова, Николай Первый все равно изрядно впечалился. Только что вышагивал по кабинету, а тут резко остановился, словно на стенку наткнулся.
— Что? — император повысил голос, и, нахмурив брови, уставился на Бенкендорфа. — Как это так немного умом тронулся? Разве можно немного тронуться? Или одно, или другое…
Граф пожал плечами, то ли соглашаясь с государем, то ли, просто не зная, что ответить, и продолжил:
— После ранения сначала никого не узнавал. Глаза, говорят, при этом были бешенные, все порывался куда-то бежать. После начал так ругаться, что впору было записывать.
Присев напротив, император заинтересовано прищурился. Ведь, он, как и его великий предок, Петр Великий, считал себя знатоком матерной брани и иногда позволял себе «выдать» очередной бранный загиб.
— Один момент, государь, — у придворного появилась небольшая записная книжка, в которой он тут же начал искать нужную страницу. — Вот, например, японский городовой, волки позорные, конь педальный, шибздик. Каково?
В ответ ни звука. Император задумчиво скосил глаза в сторону стены, явно «пробуя на вкус» новые слова. И суля по оживившемуся лицу, на котором заиграли эмоции, кое-что ему определенно понравилось.
— И это не все, мой государь.
Николай Первый кивнул. Мол, продолжай рассказ.
— На следующий день Пушкин в пух и прах разругался с родными. Как мне донесли, он такой разгон устроил своему младшему брату, Льву Сергеевичу Пушкину, что тот вылетел из кабинета, словно пушечное ядро из ствола пушки. Был весь красный, взъерошенный и с оторванным рукавом сюртука. Вроде как за мотовство и игру в карты отчитывал. Сильно досталось и сестрам супруги, которым тоже хорошо досталось. Видно, что у Пушкина серьезные финансовые неприятности, раз случился такой срыв. Думаю, государь, скоро можно ждать от него новое прошение о выделении помощи…
— Без моего ведома не давать никаких займов и выплат. Надеюсь, теперь до него дойдет как нужно себя вести.
Легкая ухмылка раздвинула губы императора. Все происходило как нельзя лучше и полностью отвечало его желаниям, тем более он и сам приложил к финансовым неприятностям семейства Пушкиных руку. Ведь, именно по его личному распоряжению последние три — четыре года Пушкину отказывали в печати его произведений, отчего поэту пришлось тратить на это свои личные средства. Одновременно, ему было пожаловано почетное звание камер-юнкера, которое накладывало обязательство являться на балы Высочайшего двора, а соответственно, и изрядно тратиться на праздничные туалеты для себя и супруги. Суммы получались весьма большими, что также не способствовало финансовому благополучию. Как доносили императору, Пушкин несколько раз специально брал в Дворянском банке займы, чтобы пошить для супруги новое платье.
— Он должен проявить должное уважение, — в голосе Николая Первого звучал лед и удовлетворение тем, как все складывается. — И все должны узнать об этом, Александр Христофорович. Понимаете меня?
Пришла очередь Бенкендорфа кивнуть. Распоряжение императора было более чем понятно и совершенно оправдано, в чем у него не было ни малейшего сомнения. Пушкин — вольнодумец, который считает чуть ли не своей обязанностью смущать людей возмутительной писаниной, пусть и талантливой писаниной. Если же он официально признает свою неправоту, то это станет для многих настоящим откровением. Многие из тех, кто считает его своим нравственным авторитетом, отвернутся.
— Вот пусть хорошенько и покланяется. А чтобы ему лучше думалось, пусть ему вышлют напоминание о скором бале, где он и его супруга должны непременно присутствовать. Пусть попробует за оставшиеся четыре дня справить достойные своего положения туалеты…
