На какое-то мгновение Александр стал тем самым Пушкиным, у которого с Михайловским были связаны очень светлые, теплые, а подчас и интимные воспоминаний. Устав метаться от окошка к окошку, откинулся на спинку сидений. Закрыл глаза, вновь накатили воспоминания… Дурманящий аромат пирожков с капустой, только что вынутых из печи. Необычный вкус теплого парного молока, белой каймой остававшегося на губах. Негромкий говор няни, что-то бормочущей у старинной закопченной иконы. Мягкие губы сенной девицы Ольги, обнимавшей его с неумелой страстью влюбленного. Гордый профиль Анны Керн, мелькавший в ветвях сирени. Пухлый блокнот с истрепанными страницами, густо исписанными обрывками стихов, рисунками.
На него опустилось какое-то наваждение, не поддаться которому было никак нельзя. Из головы уже давно вылетели те тщательно разработанные планы о будущем, которые он лелеял в дороге. Его грандиозные проекты о переустройстве России, о создании более справедливого общества, о воспитании «нового» человека просто растворились в воздухе. На миг все это затмилось прошлым, пусть и канувшим в Лету, но все еще таким живым, ярким и чувственным.
— Пошла, итить твою мать! — вдруг до него донесся громкий окрик откуда-то снаружи, тут же разрушивший все это наваждение. — Пошла! Пошла!
Повозка, мгновение назад катившаяся ровно, спокойно, внезапно взбрыкнула. Резко дернулась вперед, и сразу же встала колом, словно наехала на препятствие. Затем вновь дернулась, и с такой силой, что Александр кубарем полетел на пол.
— А-а… — простонав от боли, Пушкин встал на колени. Дотянулся до ручки, и, толкнув дверь, вывалился наружу. — Черт…
Хорошо руки успел вперед выставить, а то прямо лицом бы в грязную жижу воткнулся.
— Черт!
Ладони обожгло ледяной грязью! Пальцы иголками закололо.
От грязи вмиг намокли щегольские сапоги, место которым не здесь, а больше на блестящем паркете бального зала. В разные стороны летела черная жижа, покрывая пятнами и брюки, и полы пальто.
— Черт! — чертыхался снова и снова. — Черт. Февраль же… был.
Ошарашено оглядывался по сторонам, дико удивляясь переменам в погоде. Утром, как с почтовой станции выехали, мороз еще щипал лицо, на дороге была ледяная корка в три-четыре пальца. Сейчас же солнце глаза слепило, грело так, что впору было пальто скидывать. Под ногами грязная жижа чавкала, полозья повозки едва видны из лужи.
— Весна, господин, идить ее к лешему, — к нему подошел Архип, только что спрыгнувший с козел. Слуга с тяжелым вздохом пнул ледяной ком, и едва не грохнулся при этом в лужу. — Немного не успели. В ночь бы выехали, уже у печки пузо грели. Эх…
Вот такие гримасы весенней погоды. Сейчас чуть ли не по всей России на добрый месяц, а то и два, на дорогу не выехать. По такой грязи ни на карете, ни на санях, ни конному, ни пешему не пройти, не проехать. Все в болото превратилось, в момент увязнешь за милую душу.
— Архип, командуй тут, а я пешком пойду. До села всего ничего осталось, — Александр махнул рукой в сторону видневшегося на холме господского дома и креста над часовенкой рядом. — Мужиков на помощь пришлю.
Кивнув слуге, потопал по узкой тропке рядом с дорогой. Видно, что натоптали, оттого и не проваливался толком. Похоже, сельчане здесь за водой к роднику ходили.
— Точно, за водой, — пробормотал он, заметив в паре десятков шагов слева хлипкий навес из дранки. — А родниковая водичка — это очень хорошо. Проверить бы нужно, вдруг нарзан местный.
Шутки шутками, а зарубку себе в уме сделал. В его положении каждая мелочь важна, ничем разбрасываться нельзя.
— Обязательно загляну.
Бросив внимательный взгляд в сторону родника, Пушкин развернулся к деревне. Отсюда как раз хороший вид на Михайловское открывался.
— Михайловское… Райский уголок… — его шаг сбился. Он прошел еще немного и совсем остановился. — Б…ь!
Александр криво усмехнулся. Открывшееся его глазу совсем не походило на те пасторальные картины, что он себе только что воображал. Не походило от слова «НИКАК».
— Это Михайловское?
Он даже оглянулся, сначала в одну сторону, затем в другую. Может где-то в стороне находилось то самое село, где ему предстояло почти год «куковать» в ссылке?
— Точно?
В ответ молчание.
Лишь лицо обдувал теплый ветер. Под ногами хлюпала вода. Где-то над головой весело чирикали птахи, предвестники весны.
— Черт, как Мамай прошел.
Да, очень похоже, кивнул Пушкин, вышагивая дальше.
Рядом с дорогой в оплывшем сугробе утопало пепелище — обугленные остатки сарая. В сером снегу вывороченными ребрами чернели бревна, над которыми торчали остатки обвалившейся крыши.
— Может заблудились, и просто не доехали?
Стал коситься по сторонам в поисках таблички-указателя. Больно уж разительно все увиденное отличалось от его воспоминаний из прошлого, да, собственно, из будущего. Ведь, в другом времени он уже был в Михайловском, посещая эти места туристом.
— Настоящая же разруха…
