— Главное, ты одумался и покаялся, сын мой, — митрополит взял письмо одними кончиками пальцев, словно это была какая-то зараза. — Я все внимательно просмотрю. И если эти сектанты так опасны, как ты говоришь, то Синод скажет свое слово. А теперь, иди.
Александр возвращался домой в самом что ни на есть боевом настроении. Кажется даже, сидя в экипаже, что-то напевать начал.
— … Артиллеристы! Сталин дал приказ! Артиллеристы! Зовет Отчизна нас! — бормотал он, с чувством выстукивая грозный ритм песни, которую когда-то любил напевать его дед. — Из тысяч грозных батарей за слезы наших матерей, за нашу Родину: огонь, огонь, огонь!
Сам не заметил, как у него в руке оказался большой револьвер, монстрообразный кольт из далекой Америки. Дирижируя невидимым оркестром, он направил пистолет в сторону небольшого оконца. Палец в нетерпении поглаживал спусковой крючок. Казалось, чихни, и он тут же выстрелит.
— Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой. Идем мы в смертный бой за честь родной страны, — продолжал напевать, чувствуя, как из души окончательно уходил страх, а на его место приходит решимость. — Пылают города, охваченные дымом. Гремит в лесах суровый бог войны…
Он уже предвкушал, как вскоре «рванет» его «информационная» бомба, и враг начнет метаться и суетиться, словно у него под ногами земля горит. Ощущение, прямо сказать, воодушевляющее, заставляющее полностью забыть о всех недавних страхах.
— Сколько бы вас не было, и где бы вы, масонские черти, не сидели, волна все равно поднимется, все равно начнут задаваться вопросы. А вам этого не нужно, вы привыкли свои дела в тайне обстряпывать.
Огласка должна была помочь уравнять их шансы. Ведь, одно дело, когда против тебя таинственная могущественная организация, членом которой может оказаться любой. И совсем другое дело, когда налет таинственности и секретности испаряется, и все «грязное белье» оказывается наружи.
— Да, да, главное поднять волну… А еще вот-вот выйдет моя книга про героя нашего времени, который сражается с членами таинственного и кровожадного Ордена. Посмотрим, как вы тогда запоете…
Это тот самый художественный приключенческий роман, прототипом героя которого был его товарищ — Михаил Дорохов. Пушкин немного доработал «середку» и «концовку» в уже почти готовой истории, добавив линию про нового страшного врага — секретное общество масонов-сатанистов, искавших философский камень и секрет бессмертия.
— На этой неделе начну продавать роман, — рассуждал Александр. — И только дурак не станет проводить параллели между таинственным Орденом Розы и Креста и масонским обществом сатанистов. Глядишь, вас, как бешеных собак начнут отстреливать…
В мыслях поэт так «развоевался», что едва, и правда, не выстрелил. Лишь в самый последний момент убрал палец со спускового крючка.
В этот момент экипаж внезапно начал тормозить. Послышались возмущенный мат кучера, несколько щелкающих ударов кнута и жалобное ржание лошадей. Через мгновение к ним присоединился еще чей-то возбужденный громкий голос.
— Куды прёшь, твою мать⁈
— Стой, стой!
— Куды под копыта лезешь? Задавлю ведь…
— Ты Пушкина Александр Сергеевича везешь? Чего глаза пучишь? Ты? Саш[А]⁈
Пушкин сразу же метнулся к двери. Так его звал лишь брат и никто другой.
— Саш[А], ты здесь?
Александр резко распахнул дверцу и тут же оказался в объятиях Льва.
— Здесь, здесь⁈ Ты чего, Лев?
Лев вскинул голову, поднимая на него мокрое от слез лицо.
— Саш[А], дети пропали! Слышишь⁈
— Что? — переспросил Александр, еще надеясь, что ослышался. — Что ты сказал?
— Они во дворе играли, а Прасковья за ними присматривала. Я сам только на минутку в дом зашел за книгой, — Лев рассказывал, а сам с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться. Всхлипы нет-нет да и проскальзывали в его голосе. — А вышел… Прасковья уже сидит на крыльце, словно отдыхает. На перила облокотилась… Я подошел ближе, а у нее голова висит, мотается…
— Дети? Что с детьми? — схватив его за шкирку, Пушкин несколько раз встряхнул брата, приводя в чувство. — Ты кого-нибудь видел? Куда они делись? Что ты, вообще, видел?
— Ничего, — дрожащим голосом ответил Лев, и заплакал. — Ничего, понимаешь? Они пропали, совсем пропали… Саш[А], я не знал… Я не думал, что так будет… Ты ведь говорил, чтобы я присматривал за ними, а я…
Пушкин несколько мгновений смотрел на плачущего брата, то вытиравшего слезы платком, то громко сморкавшего. И вдруг со всей силы залепил ему пощечину, бросая на брусчатку.
— Подбери сопли! — рявкнул так, что у Льва аж лицо вытянулось. — Бери мой экипаж и молнией скачи на Алешкинскую, где купеческие склады. Там сейчас должен быть Мишка Дорохов. Слышишь? — брат кивнул. — Скажешь ему, чтобы тот к сегодняшней ночи готовил все, что у него есть. Все, до самой последней песчинки…
