— Я ваш должник, Александр Сергеевич, и никогда не забуду сделанного вами, — не отпуская его руку, император смотрел поэту прямо в глаза. — Завтра в большом Тронном зале состоится праздничный прием в честь избавления России от измены и предательства. Вы будете пожалованы в камергеры с назначением пожизненного содержания в 2 тысячи рублей ежегодно. Также будете награждены орденом Святого Владимира четвертой степени и правом незамедлительной личной аудиенции.
Чуть помолчав, он добавил:
— Есть ли что-то, что я еще могу сделать? Помочь с изданием ваших произведений? Профинансировать какие-то проекты? Может быть предложить должность?
Молчавший все это время, Пушкин вдруг оживился и выдал такое, что император никак не ожидал от него:
— Чувствую, Ваше Величество, что могу принести пользу на должности министра народного просвещения…
Кстати, ОБЫЧНАЯ РАЗВЛЕКУХА, без напрягов и смыслов, просто беги, руби, пока не рубанули тебя
Попаданец в эпоху малолетнего Петра 1, пытается развернуть страну в другую сторону
https://author.today/reader/184253/1536090
Приемная перед императорским кабинетом вновь оказалась полна людей. Солдат, что охраняли государя всю ночь и последовавшими за ним сутки, сменили придворные, многочисленные ходатаи за арестованных родных. Появился новый секретарь, старый — некогда всесильный Танеев–за участие в тайном масонском обществе в кандалах отправился в подвалы Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии, главного органа тайного сыска империи.
Сейчас все эти люди с нескрываемым вниманием следили за дверями в императорский кабинет. Каждый, независимо от его положения и занимаемой должности, прекрасно понимал, что настало весьма непростое бурное время, когда многие «сильные мира сего» падут, а на их место придут встанут другие люди, и уже они станут новыми «сильными мира сего». И. главное, оказаться в нужное время в нужном месте, чтобы заявить о своей непоколебимой верности государю и готовности пойти за ним в огонь и воду. Шакалы и падальщики, можно было бы сказать, но кто здесь без греха?
— Идет, идет! Его Величество идет! — вдруг «пошла волна» разговоров среди придворных, расслышавших тяжелые шаги императора. — Я первый к Его Величеству! Нет, я первый! Ты кто такой⁈ Куда прешь⁈ Ах ты…
Все эти два — три десятка человек, отталкивая друг друга, хлынули к дверям, стараясь добраться до них первыми.
— Открывается, открывается…
Едва створки дверей распахнулись, как оттуда, покачиваясь на ногах, вышел не император, а… господин Пушкин, камер-юнкер из придворной свиты. Весь бледный, ни единой кровинки в лице, краше только в гроб кладут. Сделал несколько шагов и сполз по стенке.
— Господа, господа! — новый секретарь императора, нагнувшись к телу, принюхался. — Да, он же пьян…
Пушкин выбрался из Зимнего дворца лишь поздним вечером, уставший вусмерть. Считай, почти сутки во рту маковой росинки не было. Ночью было не до еды– детей вызволял. Утром на радостях, что ночная вылазка прошла строго по плану и дети оказались дома, выпил бутылку вина и немного наливки. Когда же оказался в приемной императора и мысленно готовился к смерти, принял еще немного для храбрости. В камзоле для такого случая всегда носил небольшую фляжку с пуншем.
— Получается, я пьяный с императором встречался, — Александр растерянно почесал затылок. Причем делал это так долго, что затылок побаливать начал. — Хотя, сейчас вроде ни в одном глазу… Почти два с половиной литра употребил. Похоже, от стресса весь алкоголь выветрился…
С силой растер уши, похлопал ладонями по щекам, окончательно приходя в себя.
— Мать твою…
И тут Александр вспоминает, чем закончился их с императором разговор.
— Черт меня дернул… Дебила кусок! Какой еще министр просвещения? Что еще за «влажные» детские мечтания?
Конечно же, эти мечтания не были никакими детскими, а уж тем более «влажными». Долгое время работая педагогом и прекрасно знаю систему изнутри, он, естественно, много раз задавался вопросом, а как можно все по-уму построить? Александр за свою учительскую карьеру столько «гениальных» реформ пережил, что мог сходу предложить десятка два, а то и три, неплохих мероприятия по радикальному улучшению местной системы просвещения. А сколько они с другими педагогами в учительской «сломали копий» по поводу ЕГЭ, болонской системы, бюрократизации труда учителя, телесных наказаний учащихся и многого — многого другого? Ведь едва ли не каждые посиделки учителей заканчивались руганью по поводу существующих проблемы в образовании. Словом, внутри него давно уже все накипело и только ждало повод, чтобы вырваться наружу.
— Вот меня и «торкнуло» по-пьяни. Решил, значит, в великие реформаторы податься.
