Кстати, в кино и собственную смерть можно пережить. И вот уже какое-то болезненное любопытство щекочет под ложечкой, и одновременно покойно на сердце: ведь все понарошку, все равно будешь жить, как бы ни измазали тебя гримеры мосфильмовской кровью. И еще, может быть, самое главное, именно потому, что все понарошку, ты как бы от собственных бед и проблем отдаляешься. Ты воспарил — о мечта! О волшебный, приснившийся мир!
Я повернулся и уставился в узехонькую щелочку меж вагонными досками. Мимо бежали осенние деревья — такой яркий, жаркий от красок мир, золотой, багряный — живой. Листочки трепещут, переливаются, и стволы мелькают, словно межкадровые линии… «В багрец и золото одетые леса…» Нет, ничего не придумаешь прекраснее и естественнее природы, вот оно — самое великое кино, разворачивается за черной стеной вагона.
Конечно, друг «Самсунг», ты, нашпигованный компьютерными мозгами, никогда не оценишь это единственно чистое изображение. А я, как предстанет передо мной это простое чудо, как глотну эту свежесть бескрайнюю, такую непонятную возвышенную грусть ощущаю, вот уж воистину печаль становится светла, и так мне жить хочется!.. Наивно и смешно, скажешь, нынче-то. Да я и сам стесняюсь, как маленький мальчик на новогодней елке.
Мой сосед вдруг заговорил, очевидно, обращаясь ко мне:
— Да-а, Горбачев — это точно нечистая сила. Как к власти пришел, так землетрясение в Армении, поезда пассажирские начали сталкиваться, подводные лодки тонуть, «Адмирал Нахимов» вот потонул. А как в Киев приехал, ну, у вас тут курорт, говорит. Только уехал — Чернобыль рванул.
— Зато войска из Афганистана вывел, — возразил я, не отрываясь от своей щели.
— Хм, вывел… — усмехнулся парень. — Вывести-то он вывел, а Карабах? Абхазия? Приднестровье? Да та же Чечня? Ну и вообще преступность? Война же это как зараза, как раковая опухоль. Вот тебе и «вывел», получается… войну на свою территорию. Як то кажуть: вин в хату — та й лыхо позаду.
Что-то блеснуло в вагонном полумраке, отразив случайно прорвавшийся в щель солнечный лучик, какая-то металлическая деталь — я заметил боковым зрением. Повернулся, пригляделся: металлическая штука поблескивала на ноге моего соседа. Нож, что ли, у него за ботинок заткнут? Он поймал мой взгляд, задрал штанину до колена, похлопал по голени и объяснил, как прежде, неловко улыбаясь:
— Протез. Далы якийсь древний. Музейный, кажуть. У мэнэ свий, знаешь, який удобный…
— Ты без ноги, что ли? — удивился я.
— Ага, — все так же улыбался парень. — Знаешь… Афган… Там… Такэ дило.
— А не трудно на съемке-то будет?
— Та чёхго там трудно? Я сам напросывся… А им потрибно на протезе. Я, это, хочу жинци на подарунок заробыть. Вона ув мэнэ классная, таких нэма бильше.
— Ну ясное дело.
— Не, точно! Уявляешь, мэнэ колы ув Ташкент ув хгоспиталь привэзлы, вона вже там мэнэ чекае. Я ей не писал, думаю, на черта я ей безногий-то? Цэ ж не Отечественная война, кругом мир, все здоровы… А она все за мной ходила, як маты прямо. Я спочатку соромывся, нажену йийи, а вона знов. Мы ж даже нэ булы нарэчени, так, тилькы ув школи трохи дружилы. Ув мэнэ такэ враження, що вона мэнэ безнохгохго-то шче бильше полюбыла.
— А я думал, любви нынче нет, инфляция…
— Любовь есть и всегда будет, надо только вокруг смотреть и, главное, видеть, а не в собственном пупе ковыряться.
— А высоко у тебя ногу-то… того?
— А-а-а… Да шче побачишь. Я ж и нэ повоював зовсим. Тилькы в Кандахгар прибыл, машина на мину наехала, ну, меня и выбросило. И из життя бы зовсим выбросило, як бы нэ Людмилка моя. Вона ув мэнэ малэнька така, а колы за мной ув хгоспитале ходыла, так ее зовсим за мою молодшу сестренку прыймалы. Ей бы тоди шче ув куклы хграты… Ось знайшла соби куклу безнохгу. — и он опять, улыбаясь, похлопал себя по протезу.
И я улыбнулся:
— Ты тоже молодо выглядишь. Тебе ж уже за тридцать, наверное?
— Ну безумовно. Трыдцять два.
— О! И мне тридцать два. Возраст Христа приближается. А дети у вас есть?
— А то як жеж?! Як у всих людэй. Оксанка та Андрийка. Андрийка, той вже ув школу пишов… Та, зараз така школа… Прыходыть до тещи та й каже: «Бабцю, трэба кожен ранок прапор Украйины на двори пидийматы». Вона йёхго ув ранци будыть, а вин як скочыть та як заспивае: «Шче нэ увмэрла Украйина, ни слава, ни во-о-о-ля…» Она злякалась, а вин смие-э-ться… Такый хлопэць розумный, увсэ кращче взрослых розумие. Слухай, ты знаешь, що у них в учебниках зараз пишуть? Великая Отечественная война — цэ, оказывается, була война русских с немцами, представляешь?!
— Это что, — отозвался я. — Мне вон матушка написала, у них в России уже появились учебники, где вообще Отечественная война — это только лишь Вторая мировая, и то в основном в Африке… Англичане да американцы все побеждают.
— Ну а як жеж, — усмехнулся инвалид. — Щоб зналы свое мисце. Увсих нас вообще скоро в резервацию… як индейцев.
