Третье тысячелетие человечество ждёт Спасителя. Верит. И не очень. Любит себя. И кого-то ещё. Между делом спит, ест, занимается сексом. Порой принимает душ и сидит на унитазе. Не торопится на работу и торопится домой. В толпе. Сегодня утром в толпе я заметил пронзительные синие глаза. Спасителя. Или Спасительницы. Думаете, показалось? А Вы поднимите взгляд от асфальта, взгляните на идущих навстречу. Оглянитесь на прячущих глаза идущих за Вами. Может, это были Ваши глаза? И совсем не синие…
Где-то там… за спиной… шумит огромный город. Всё время что-то гудит, рычит, трещит, грохает. Воняет, благоухает. Озабоченные, жующие, болтающие, читающие, злые, страшные, грязные, красивые, медленные, несущиеся толпы. Сбивают с ног, толкаются, обгоняют, медленно тащатся, пристают, не замечают, гадят, ругаются, плюются. По велосипедным дорожкам гуляют собаки на длинных поводках, неспешно ползут влюблённые пары, редкие велосипедисты тренькают колокольчиками, требуя законную дорогу. Нагружённые человеческой массой уставшие автобусы тяжело вздыхают на остановках, неторопливые мусорные машины тянут свой смердящий груз, юркие легковушки мельтешат, словно тараканы, испуганные неожиданно включенным светом. Красавцы авиалайнеры, попирая своей отрешённой царственностью закон всемирного тяготения, гордо пересекают небесно облачную голубизну.
А здесь… Здесь ты поднимаешься по небольшой насыпи и оказываешься на железнодорожной колее. Подёрнутые ржавой желтизной рельсы, в широком повороте дугой уходят вправо и лево. Нагретые солнцем старые деревянные шпалы – от старости коричневые, почти чёрные, трухлявые, пробитые трещинами, подзасыпанные щебёнкой. От них всё ещё поднимается едва уловимый запах креозота. Щебень такой же тёмный, забрызганный отвердевшим за долгие годы мазутом, дёгтем, маслом, грязью, напоминает грубо раскрошенную на мелкие куски плитку испорченного шоколада. Неровный строй столбов. Они одинокими постовыми, подняв руку в воинском приветствии, поддерживают провода – уставшие, сломленные бесполезной многолетней службой, покосившиеся, потемневшие от ветров, дождей, холодов. Да и проводов по большей части уже нет. Километровый указатель, время стёрло цифры с его боков – не разобрать, тоскливо стоит неподалёку.
Высоченная скрученная узлами сухая берёза без листвы и ветвей стражником возвышается с этой стороны насыпи.
С той стороны, сразу за насыпью, густой кустарник дёрена, барбариса, ивняка, сирени, переходящий в плотную лесополосу. Густая листва трепещущей осины и спокойной берёзы, вперемешку с молодыми кедрами. Если знать, что ищешь, и внимательно всматриваться в глубину зарослей, можно заметить контуры пары старых пассажирских вагонов. Полоса закрывает почти весь обзор. И только необъяснимое чутье, интуиция подсказывает, там, за листвой – открытое пространство. Трава, колючки, ветки, листья переплетены так плотно, что пробираться сквозь них нет смысла. И надо идти по шпалам. Они всегда нелепо лежат. Приходится семенить или делать большие шаги, или наступать куда придётся, глухо похрустывая щебёнкой, и всё время смотреть под ноги, чтобы не споткнуться.
И вот, когда ты поднимаешь вдруг глаза…
Любой, кто оказывался в этом месте первый раз, замирал заворожено, окунаясь в необъяснимое очарование. Замирал, пытаясь осознать причину неожиданного эффекта, ощутить вкус нахлынувших чувств и эмоций, уперевшись в несоответствие. Только что мир летел, ехал, рокотал, скрипел, бурлил, пульсировал… И, вдруг, словно кто-то нажимал огромную клавишу паузы – молчаливая застывшая неподвижность. Объёмный, красочный, молчаливый неподвижный мир окружал со всех сторон. Нереальный в своей безжизненной сказочности и, одновременно, – осязаемо реальный, ощутимый, живой и сочный.
Слева темнел березняк. Перед ним, расширяясь волнами вправо, устремлялся к горизонту золотисто зелёный луг. Он неожиданно упирался в далёкую полосу смешанного леса, где над полосой возвышались одинокие кедры и поднимались пирамидальные тополя.
Лес огибал горизонт и возвращался железнодорожной насыпью.
На рельсах которой стоишь ты.
Мир замыкался.
