Июль, когда-то давно. Он долго катался на машине после ссоры с Дженни, а теперь вот едет домой. Далеко он не заезжал, просто не спеша катил вниз по другой стороне горы, но на полпути ему попался раненый вороненок. Лежал под деревом и не мог даже ускакать. Уэйд поймал его, завернул в полотенце, и теперь он лежит на сиденье, накрытый с головой, и беззвучно двигает клювом, будто силится каркнуть. Уэйд разговаривает с ним тем же тоном, каким обычно успокаивает Мэй, – а ведь когда он садился в машину, она была в слезах. И это гложет его сильнее, чем сама ссора, – что он уехал, когда малышка проснулась и начала кричать. Мэй полтора года, сегодня у нее подскочила температура. И Дженни, все еще на взводе, вынуждена была остаться с ней дома, улыбаться и петь колыбельные. Почему ему можно сбежать, а Дженни нет? Как удачно он подобрал вороненка. Раненая птица отвлечет их всех от накопившихся неприятных чувств, даже Дженни забудет, на что сердилась, и Уэйда негласно признают героем дня за то, что принес это чудо в их жизнь. Он возьмет Мэй у Дженни из рук, и жена мгновенно обратит свою преданность на беспомощного птенца: кусочки сырого мяса в пинцете, блюдце с водой, коробка, полотенце потолще, лампа для обогрева. Словно бы, раз уж она мать двух девочек, она отчасти мать всех живых существ.
Вот что он представлял по дороге домой. Примерно так все и вышло, только Мэй была не у Дженни на руках, а спала в родительской постели. Дремавшая рядом четырехлетняя Джун была совершенно здорова, но ради кино и сладостей проявила такую сестринскую солидарность, что – измотанная притворством – и сама поверила, будто больна.
Уэйд сидит на краю постели и смотрит на Мэй. Когда она просыпается, он берет ее на руки – голова склоняется ему на плечо – и несет на кухню, где в лучах вечернего солнца на свернутом полотенце, тяжело дыша, лежит вороненок.
– Мэй, смотри, – говорит он.
Она смотрит. Она показывает на вороненка. Она говорит:
– Кар.
– Что она сказала? – переспрашивает Дженни, подходя поближе и опускаясь рядом с ними на колени.
– Кар.
Откуда Мэй знает это слово, если никто его ей не говорил? В одну секунду она вдруг стала глубже. Из-под светлых прядок смотрят два новых глаза, и что они видят, ему не угадать. Она способна умалчивать, а потом выкладывать. Как ей удалось стать этим новым созданием? Уэйд запускает пальцы в ее волосы и прижимает ее к себе, заранее чувствуя, что все это слишком скоро пройдет, что она уже становится самостоятельной личностью, полной тайного знания.
Кар. Кар.
Поздняя осень, возможно ноябрь, они с Энн у радиовышки. Он помнит названия всех здешних гор, всех до единой, кроме той, на которой они стоят. Облака мягкие и серые, шею холодит тонкий ветерок. По ту сторону долины, в горах, среди деревьев, вспыхивают серебром окна домов. Трава здесь голубоватая. Собаки пробивают лазы в острых высоких стеблях. В ложбинках валунов скопилась вода, в бледном дневном свете лишайник, облапивший камни, похож на кораллы. Внизу между верхушками кедров беспрестанно летают вороны. Здесь, наверху, только маленькие деревца, кое-как зацепившиеся корнями за камни. Он поворачивается к Энн. Прядки ее волос на ветру тянутся к дальним горам.
Те горы – музыкальные гаммы, их он тоже знает. Вверх-вниз. Пауза на равнине. И снова вверх-вниз.
Давай возьмемся за руки, Энн. Давай переплетем пальцы.
– Мы и так держимся за руки, – отвечает она.
И может, этого достаточно – ощущать ее шершавую кожу, видеть ее руку в своей. Линии на ладони в форме буквы
Окна в больничной палате зашторены, и в горах, спрятавшихся за этими шторами, идет снег, в тех самых горах, где они до сих пор стоят. Там, наверху, он прижимает свою
Собаки затерялись в индевеющей траве.
Энн, не грусти, это же просто падает снег.
Падает на траву, на валуны, им на головы. Падает с радиовышки, к которой они повернулись спиной.
Он смеется.
– Ты же ненавидишь снег, – говорит она.
– Вовсе нет.
Он знает, какой сейчас наступит момент, как малышка знала, что ворон говорит «кар».
Умереть значит просто вспомнить, как умирать.
– Нас заметет, – говорит Энн. Это она про снег. – Не здесь, а там, внизу.
Они стоят на своей вершине, и она поднимает их сплетенные руки, чтобы указать на долину.
Он тихо смеется.
– Ох, Энн, любишь ты загадывать наперед.
Глухой ночью Адам пробирался по снегу. Вокруг ничего, только лес по обе стороны дороги, но скоро начнутся фермы, которые он помнит во всех подробностях, точно ходил мимо них всю жизнь, а так и было. Всего фермерских домов пять, а между ними – небольшие поля. В одном из этих домов спят его жена Сара и его сын Уэйд. В один из этих домов заходить разрешено.
Только непонятно в какой.
