Князев поглядел ему вслед и потер нижнюю губу. «Интересно, – думал он, – я на шесть лет старше его и лет на двадцать взрослее. Когда отца не стало, а сестренки еще играли в «классы», пришлось идти в экспедицию рабочим. А потом, уже в институте, после лекций разгружать пульманы с углем… У Алексея ничего этого не было, укатанная дорожка – и на первой колдобине загремел в кювет. Что же выходит? Расчищаем молодежи фарватер, оберегаем от бурь и крушений, а потом удивляемся, откуда нюни и иждивенцы…»
Палатка зимовала на складе возле запчастей и с краю промаслилась. Пятно выделялось желтизной, и Матусевич изучил его во всех подробностях. Оно напоминало очертания Южной Америки, не было лишь Огненной Земли, грозной, великолепной Огненной Земли. Лежа на спине, Матусевич мысленно исправлял контуры пятна и даже пытался разместить государства и столицы, никак только не мог вспомнить, где Уругвай, а где Парагвай. Он всегда их путал.
Еще он жалел, что пятно маленькое, двумя ладонями можно накрыть. Если бы промаслилась вся палатка, не так протекало бы. Что за брезент – воду не держит.
Когда география надоела, он наблюдал, как рождаются капли. Просачивались они незаметно, повисали, но не срывались, а скатывались. После них оставались узкие темные дорожки. Особенно сильно текло над входом. Лобанов однажды задел там головой. Они пытались изнутри подсушить это место свечой, брезент нагревался, но не сох. Вся палатка была в темных поперечных дорожках, книзу они соединялись, и на груду разбитых валунов в ногах падали крупные частые капли.
Раскисло кругом, хлюпало, зыбко чавкало. Грузные медленные облака волочились по вершинам деревьев, накалывались о хвою, и, казалось, только деревья не дают им опуститься наземь.
Горняки ушли на базу, Матусевич их сам отправил. Они звали с собой – чего в дождь-то делать тут! – но он не пошел. Ему казалось, что если он уйдет, то никогда сюда не вернется, а если и вернется – не найдет ни этого места, ни рудных валунов, ни коренных выходов.
Чушь, конечно, все скопления валунов отмечены на планшете, и крестиков тем больше, чем дальше они двигались на восток. След взят надежно, он понимал это, как и смехотворность своих опасений, – и все же решил остаться. Лобанов не попрекнул его, лишь удивился – на хрена мокнуть зря! – но Матусевич неожиданно для самого себя вспылил: «Можешь идти, тебя никто не держит. А я с пустыми руками не вернусь!» Лобанов тогда обиделся и весь день насупленно молчал.
Вдвоем они жили четвертые сутки. Пролежали все бока, пересказали все истории, наигрались в «морской бой» и «крестики-нолики». Матусевич показал Лобанову, как играть в «балду», но тому не понравилось.
На пятые сутки Матусевич проснулся очень рано, долго лежал с открытыми глазами, потом растолкал своего напарника.
– Коля, – попросил он, смущенно помаргивая, – понимаешь, не могу больше. Вставай, пожалуйста, позавтракаем, и я пойду, хоть квадрата два сделаю, а ты дровец заготовь, посушиться…
– Тю, – сказал Лобанов и заругался. – Ты вроде почти инженер, а считать не можешь. На пару-то мы вдвое больше наработаем!
Вышли через час. Дождь то слабел, то усиливался, но главной помехой был кустарник. Полы плащей сразу намокли, путались в ногах, цеплялись за каждый сучок, пришлось подвернуть их. Мокрые брюки липли к коленям, вода стекала в сапоги. Вначале как-то береглись, обходили кусты, отворачивались от насыщенных влагой ветвей, потом махнули рукой и пошли напролом. Сухих мест на них не осталось, спички, курево на груди – все вымокло. Матусевич боялся за компас, но нехитрый прибор не подвел, стрелка бегала, хоть стекло и запотело изнутри. А руки сделались необычно чистыми и набухли, как после стирки.
Вернулись засветло. Зуб на зуб не попадал, руки озябли – топорища не сожмешь. Кое-как завалили сухую листвягу, из второй палатки устроили навес и обняли зародыш костра. Чуть согрелись, стянули одежду, стали сушиться. Лобанов, свесив мокрый чуб, выкручивал исподнее, могучее тело его покрылось мурашками, а Матусевич кутался в телогрейку и поджимал синие исхлестанные колени.
– Спиртянского бы, – сказал Лобанов. – Граммиков по десять на каждый зуб… Ну, что на сегодня? Сколько крестиков прибавилось?
– Шесть, Коля, целых шесть!
– Вот и лады, – пробормотал Лобанов. От него парило, как от лошади.
Вечером они, сблизив головы, лежали над картой и считали крестики.
– Семьдесят четыре, – подвел итог Матусевич. – А теперь смотри. – Карандашом он обвел поле с крестиками. – Что получилось?
Лобанов, наморщив лоб, взглянул на него и неуверенно сказал:
– Что-то вроде трапеции…
– Правильно! – обрадовался Матусевич. – Смотри еще. – Он продлил боковые стороны до пересечения. – А теперь что?
– Вроде треугольника.
– Да, Коля, треугольник! – торжественно сказал Матусевич. Он сел, тонкими руками придерживая на груди спальник, глаза его светились детским восторгом.
– Ты понимаешь, – воскликнул он, – о чем это свидетельствует? Треугольник показывает рассеивание рудных валунов, а вершина треугольника – место коренного залегания руд!
– Так он же у тебя в болотину уперся.
