В мире, где наличие магии и власти определяет судьбу, простая дочь кузнеца Ария мечтающая о свободе, внезапно обретает редкий двойной дар, — огня и иллюзий, спасая ребенка из пламени. Ее путь в элитную академию "Луминэрис" превращается в борьбу за выживание: презрение знати, дуэли, жесткие законы нового ректора Каэла Морвена и его шокирующее признание, — "Ты — моя истинная". Он грозится закрыть ее от мира и свободы. Решаясь сбежать под маской старухи, она встречает высшего мага четырех стихий Рю Солариса, чье прикосновение зажигает на ее руке Знак Судьбы.«Иногда, чтобы зажечь свет, нужно сначала сжечь всё, что держит тебя в темноте».
Рассвет еще не тронул весеннее небо, но кузница уже дышала жаром. Воздух гудел, как гигантский шмель, наполненный звоном молота по наковальне и шипением раскаленного металла в бочке с водой. Ария стояла у горна, ее тень плясала на стенах, словно призрак, запертый в клетке из угля и железа. Рукава рубахи были закатаны до локтей, обнажая шрамы — серебристые реки, едва заметные на светлой коже, следы искр и давних ошибок. Она раздувала меха, и угли вспыхивали алым светом, освещая лицо, на котором смешались усталость и упрямство. Капля пота скатилась по виску, исчезнув в пламени с тихим шипением.
«Отец говорил, что кузнец должен чувствовать металл, как собственное сердце», — подумала она, ударяя молотом по заготовке. Гул железа отозвался в костях, знакомый и горький. Но сердце ее билось не здесь. Оно рвалось к горизонту, где за холмами шумело море, о котором она знала лишь из полузабытых сказок матери. «Вода цвета ночного неба, соль на губах и крики чаек…»
— Опять мечтаешь, Ария? — раздался за спиной насмешливый голос.
Она обернулась. В дверях стоял Финн, ее подмастерье, с охапкой дров. Его лицо, испачканное сажей, светилось ехидством.
— Если бы мечты грели горн, мы бы уже все острова обогрели, — парировала Ария, пряча улыбку.
— Ага, а ты бы стала королевой облаков, — Финн швырнул дрова в угол. — Гарт опять придет. Слышал, он вчера в таверне хвастался, что ты ему топор за гроши перекуешь.
— Пусть хвастается. Его медяки все равно пахнут дешевым вином.
Но Финн не отступал:
— А почему не прогонишь его? Отец бы не стерпел.
— Отец мертв, — резко бросила Ария, и мальчик замолчал.
Гул шагов прервал тишину. Старый Гарт, лесник с лицом, похожим на кору дуба, швырнул на стол треснувший топор. Его запах — смесь пота, смолы и перегара — заполнил кузницу.
— Почини, девчонка. И смотри, не испорти — не то заплачу гроши.
Он плюхнулся на табурет, развалившись, будто хотел занять собой все пространство. Ария подняла топор, провела пальцем по трещине.
— Это не починка, — процедила она. — Лезвие сгнило. Нужно перековать.
— Ты что, умнее меня? — Гарт хрипло засмеялся, выплевывая жвачку табака в угол. — Отец твой хоть знал, когда язык надо держать за зубами, ты явно не в него пошла. Его голос, хриплый от презрения, заставил Арию сжать молот так, что костяшки побелели. Она вспомнила, как отец однажды выгнал Гарта, бросив ему в след: «Мое железо не для тех, кто не уважает труд!»
— А ты знаешь, когда руки надо мыть, — огрызнулась Ария. — Или твои мозги тоже проржавели?
Гарт наклонился, его дыхание обожгло ее лицо:
— Ты думаешь, ты что-то значишь? Без отца ты — мусор. Через месяц кузницу продашь за долги.
Финн шагнул вперед, сжимая кулак, но Ария остановила его взглядом.
— Мое железо не для тех, кто не уважает труд, — процитировала она слова отца, бросая топор в горн. — Заплатишь вдвойне. Или уходи.
— Тц, девчонка. Куй, заплачу.
К вечеру в кузнице она осталась одна. Как обычно, задерживаясь, чтобы побыть наедине с собой. В углу, под грудой старых подков, лежала книга в кожаном переплете с обугленными краями — единственное, что осталось от матери. На обложке, стертой временем, угадывался герб: солнце, заключенное в кольцо из пяти стихий. Ария иногда открывала ее ночами, разбирая строки на пожелтевших страницах:
«Пламя рождается в пустоте,
Ветер шепчет забытые имена,
Земля хранит тайны мертвых,
Вода помнит то, что было…»
Слова будто лились мелодией, напоминая о голосе матери, который она почти забыла. «Почему ты никогда не говорила, о чем эта книга?» — мысленно спросила Ария, сжимая страницы. Ответом был лишь скрип страниц, словно вздох. Пребывая в своих мыслях, ее выдернул слабый треск — сухой, как кость, ломающаяся под сапогом. Потом запах — не обычный дым кузницы, а сладковатый, как горелая карамель, смешанный с ароматом горящего миндаля.
Она выбежала во двор, все еще сжимая в руке клещи и на половину готовый кинжал, чье лезвие дрожало в отблесках пламени. Улица, обычно погруженная в сонную дрему, пылала. Огонь пожирал дом пряничника Майло, вырываясь из окон кровавыми языками. Искры кружились в воздухе, как обезумевшие светлячки. На втором этаже, за решеткой, мелькнуло бледное лицо Лиры — девочки, которая каждое утро приносила Арии леденцы, украденные у отца. Ее крик, тонкий и пронзительный, разрезал ночь:
— Мама!
Толпа металась, как испуганные овцы. Женщина в ночном чепце тащила ведро с водой, но пламя лишь шипело, будто смеясь над ее усилиями.
Ария, пробиваясь сквозь толпу, услышала голос кузнеца Бартоломью:
— Рубите балки! Огонь перекинется на амбар!
— Там же ребенок! — закричала Ария, хватая его за рукав.
— Мука взорвется, и все умрут! — рявкнул Бартоломью, отталкивая ее. — Не лезь не в свое дело, девчонка!
Никто не смотрел на окно, где Лира, прижав к груди тряпичного кота, билась в истерике.
*Внутренний монолог Арии: *