— Нет, до нее еще есть время, поверь мне. Всё самое интересное начнется попозже, когда ректор и император разойдутся в интересах. Да, ректору тоже не очень доверяй, у него на тебя тоже свой интерес.
— Короче, доверять только проверенным людям, — сделала вывод я. — Ладненько, мамуль, я тебя услышала.
— Надеюсь… — мама отбросила челку со лба и мечтательно уставилась в небо. — Надеюсь…
46
С детства все вокруг всё пытались решить за меня. Если вдуматься, то мне редко давали решать что-то самой. Мама сказала Аде заблокировать дар. Интересно, зачем фея согласилась, если раньше не чувствовала ко мне ничего, кроме неприязни? Но… Сейчас многие воспоминания предстают совсем в другом свете.
— Ада, мы поссорились! Опять! — я горько рыдала, размазывая слёзы по лицу. — Ну что я такого сказала?!
— Не мямли, Мария! Объясни всё нормально! — фея сидела перед окном и, казалось, совсем не смотрела на меня.
— Д-девочки! Я… Маша… — рыдания перехватили горло. — Я просила Машу не краситься, а она наштукатурилась и соврала, что это её старшая сестра! Она мне столько врала!
— Ты «просила»? — левая бровь феи плавно поднялась вверх, а мои рыдания притихли. — Насколько я помню, ты не умеешь нормально просить у друзей, ты могла только потребовать. Я права?
— Такое чувство, что ты бываешь не права, — я обижено шмыгнула носом. — Но всё не так, я не из-за этого на нее обиделась! Она мне врала, фея, врала! Я же ей верила!
— Иногда мы сами создаем ситуации, в которых другим ничего не остается, как соврать. Какое право ты имела ей запрещать? — резко осадила меня Адалина. — Да, вы дружите, но разве это повод запрещать ей самовыражаться?!
— Значит, я сама виновата?! — руки сами сжались в кулаки. — Интересно, а в наших ссорах бывают ситуации, когда виноват кто-то другой?!
— Нет, — малодушно пожала плечами фея. — Они никогда не позволят тебе командовать. Ладно ещё Маша, она более лояльна к тебе, но Настя будет пресекать это по корню.
— Тогда почему ты не разрешаешь мне завести новых друзей?! — я обиженно засопела. — Ты ведь всё делаешь, чтобы мы с девочками дружили, хотя мне кажется, это уже не возможно! Мы разные!
— Эта дружба — твоя ценность, ты не можешь разрушить её! — жестко отрезала фея. — Чтобы я больше не слышала этого! Завтра же извинишься!
— Адалина… Разве дружба между нами дает тебе право мне указывать? — тихо спросила я. — С кем мне общаться, я вполне могу решить сама!
— Ошибаешься, Мария, но сейчас слишком рано тебе объяснять. Поверь, ваши ссоры — это всего лишь ссоры, а на самом деле ты же любишь Машу. Почему бы тебе не извиниться?
Гордость. Гордость — это то, что Адалина долго и безуспешно пыталась из меня искоренить. Для меня согнуться под обстоятельствами было хуже, чем пройти через ад. Каждая моя уступка была тяжелой раной на душе, которые часто мучили даже не месяцами, — годами! И даже если я извинялась, я всё равно чувствовала себя правой, и это казалось мне жутко несправедливым. Впрочем, чувство привязанности к подругам рано или поздно усмиряло даже мою гордость. Слишком трудно быть одной.
Самая длинная наша ссора произошла после смерти Адалины и длилась чуть больше полгода. Тогда я и правда была виновата сама — оглушенная смертью Ады, я отдалилась от них, а девочки и не стали удерживать. Те полгода… Я на своей шкуре ощутила одиночество. Страшно это — видеть самых близких людей и знать, что им на тебя наплевать… Но, опять же, чертова гордость не позволяла сделать первый шаг. Гордость и безумный, панический страх того, что мне откажут. Фразу «не нужно» я боялась услышать больше всего. И даже слёзы, мои верные соратники, не лились из глаз.
Меня хватило ровно на пять месяцев. В один момент я поняла, что не могу так больше. Нашла в в контакте старую беседу и написала… Холодное «прости, но нет» резануло похлеще стали. «Нет, всё нормально», — отбивали по клавиатуре дрожащие руки, пока я старательно душила в себе отчаянные рыдания. Этот момент был из самых сокровенных и болезненных. Тогда я ощутила себя беспомощной, никому не нужной, брошенной…
Прошло, помирились. И даже не ссорились больше по-крупному. Наука Адалины намертво въелась: ради подруг надо отступаться от гордости. Теперь-то я понимаю, что она намеренно не давала нам рассориться, чтобы они могли меня защищать, а тогда… Впрочем, неважно, прошло уже. Ну или ещё не наступило, смотря с какого времени смотреть. В любом случае, уже не волнует. А в глубине души всё равно осталась едкая, колючая обида. Память — она такая штука, что за один день не избавишься…
— Ты чего задумалась? — Настя плюхнулась рядом на кровать и вырвала из моих рук фотоальбом. — О, это же мы! Где только откопала?
— Мама нашла, — я широко улыбнулась, в то же время усиленно моргая, чтоб слёзы не покатились с глаз. — Прямо ностальгия…
Угу, такая, что хочется плюнуть на все и свалить.
— Какая-то у тебя грустная ностальгия, — заметила внимательная подруга. — Что-то неприятное вспомнила? Это связано с нами?
