— Спасибо. Парни, двигаем! Ах, да забыл… — я торопливо наклонился к столу нетрезвой компашки. — Шухер, пацаны! Облава! Облава!!!
— А-а-а!!!
Ну вот, то что надо. Шухер не бог и не скорая помощь, он на вызов реагирует очень даже живенько. Вот и теперь — призванный шухер явился моментально, оперативно навел свои порядки, и уже через минуту отличить одних бегущих от других стало весьма и весьма затруднительно. Часть предсказуемо рванула на главный выход, еще часть — на указанный запасной, а остальные заметались по зальчику, решая, куда им надо и надо ли вообще…
Мы промчались мимо хозяина — он прилежно пересчитывал деньги — и затормозили, чтобы не врезаться в других жаждущих смыться.
Серая дверь в плотных заклепках, полутемный коридор, освещенный всего двумя золотистыми камушками, запах печеного… поднос, скользящий по металлической ленте нам навстречу. Из стопки румяных лепешек совершенно автоматически улетучиваются несколько штук — сколько захватил. Поесть-то мы так и не успели…
Успеем ли вообще?
Развилка, наш коридорчик уходит влево и вправо, из-под ног воем шарахается мурха, местный зверь вроде кошки, но с большими ушами, и мы с вельхо дружно сталкиваемся — сначала локтями, потом со стенкой. В душистом воздухе повисает несколько образцов «непереводимого фольклора», откуда-то слева доносится похожий диалог, тоже весьма эмоциональный и цветистый — видимо, те, кто удирал впереди нас, попался мурхе раньше.
Славка тихо шипит сквозь зубы — этот вельхо его что, приложил?
— Осторожней!
— Сам бы потаскал… — огрызается вельхо.
— Да я не против. Только тебя прикончу, и сразу…
Пекарня. Где эта чертова пекарня? Запах печеного доносится справа. Ага! Рвем туда!
Комната с низким потолком, от стены шарахается девушка с железным листом, полным белых, еще невыпеченных булок:
— Во имя пяти… Вам не сюда! Сюда неправильно!
Крохотный коридорчик, полутемный, размером чуть больше прихожей в хрущевке. И еще одна приоткрытая дверь, из которой валят клубы морозного пара. И серый зимний день за ней выглядит таким светлым! Даже дымный городской воздух кажется свежим. Получилось? Ушли?
Я успеваю сделать только один шаг по присыпанному золой крылечку. Нет, еще одно успеваю — пропустить вперед Терхо и Славку. Потому что мне, дебилу, показалось, что здесь безопасно. Крохотный переулочек, всего на три дома, кажется совсем пустым.
Кажется…
Три фигуры на затоптанном снегу возникают будто ниоткуда.
И треск, и боль в плече и шее, и шипучий рой синеватых искр, вгрызающихся в уже захлопнутую дверь.
Как мы попали обратно, не помню, помню, что пришел в себя возле одной из печек — сижу на полу, рядом скорчился вельхо… и Славка. Их тоже зацепило?.. В дверь, задвинутую на засов, кто-то ломится… вторая, из пекарни в коридор, тоже оказалась закрыта. Это я, что ли обе? Не помню. Наверное, я, Терхо не двигается, по лицу быстро расплываются синие пятна.
А у Славки лицо… я не знал, что человеческая кожа может быть такой белой.
— Макс… тут… — он прикрыл глаза, — тут…
— Что? Тихо, не разговаривай.
— Тут… — белые губы упорно шевелились, — лестница… наверх… видишь?
Я оглянулся. «Прихожая» была темная, узкая, но высокая, и… и справа и слева в стенках виднелись узкие проемы с узкими, крутыми… лестницами! Черт, как я не заметил сразу?!
Мы сможем подняться вверх, если удастся — перебраться на соседнюю крышу, а если выйдем из «зоны поражения», то сможем обратиться и сделать крылья.
Нет.
Не сможем. Смогу. Славке туда не подняться ни за что, потому что подняться по этой узости с раненым на руках невозможно… не пройти. А если…
В дверь грохнуло.
— Открыть по требованию Нойта-вельхо!
Я отчаянно посмотрел на моего соседа. Славка не шевельнулся. Лежал на боку, неловко подогнув руку, и смотрел на меня черными глазами. Он тоже все понял — наверное, даже раньше, чем я. Он ведь и правда… умник.
— Иди… на крышу… и переберешься, а там… нашим… поможешь потом… когда все успокоится?
«Обреченность». Кажется, это называется именно так. Именно она сейчас смотрела на меня из черных глаз моего соседа.
— Открывайте! Открыть сейчас же!
— Иди. Дверь… долго не удержит… И, Макс… про лохов. Бедный не тот, у кого денег нет… бедный тот, у кого… ничего… дороже денег… понимаешь?
Нет. Не понимаю! Я не хочу этого понимать! Не хотел…почему он про это сейчас? Как он может?
И морозом по спине прошло: именно сейчас. Может, он давно хотел это сказать… а может, и говорил, но с меня же всегда слова скатываются, как вода с крыши. А сейчас я его услышу. И запомню.
Он прощается. Прощается, поэтому на прощание говорит то, что, по его мнению, важно.
Что ж ты делаешь-то, Славка…
Дверь содрогалась под ударами. Кажется, там было что-то кроме засова, потому что обычная под такими ударами просто не выдержала бы. Колотило в нее явно больше трех человек. Или у меня уже в ушах шумит? Грохотало уже просто невыносимо, требования перемежались угрозами, угрозы обещаниями, что если мы не драконы, то все будет в порядке, нас отпустят на все пять дорог… А я все сидел на полу, и встать не мог, потому что встать — значит придется идти… и бросить его тут.
