Рассказ о вечерней рыбалке.
За дальней горой садится солнце. В небе ни одного облачка. Только марево у горных вершин, мягкое, бледное к середине неба, золотит голубизну, наряжает высь в призрачное сияние. Легкие, ненадоедливые блики падают на широкое плесо. И оно млеет от собственной красоты.
Рыбки безбоязненно выходят на поверхность. То в одном, то в другом месте по глади расплываются ленивые круги. Низко, почти касаясь белыми брюшками воды, проносится парочка уток. Заметив нашу лодку, утки взмывают вверх, заваливаются на правое крыло и, облетев нас, снова снижаются.
Далеко на болотах деловито курлычут журавли. Возле берега суетятся заботливые трясогузки. Одна из них присела на нос нашей лодки и с независимым видом ощипалась, встряхнула хвостиком.
Тишь! Покой и такая благодать кругом, что хочется сидеть неподвижно и слушать, слушать.
Но мы — рыбаки, и мы добросовестно, даже с азартом, хлещем по тихому плесу блеснами. Поклевок нет. Напарник мой нервничает:
— Такое плесо! Такой вечер — и не берет! Тут что-то не то.
Я и сам удивляюсь не меньше его. Делаю заброс к узкой горловине, в которую сливается плесо и за которой волнуется перекат.
Резкий толчок. Поклевка! Начинаю быстро подматывать леску, рыба сопротивляется, вываливается наверх, взбурлив воду, и… сходит.
Жалко, но ничего. Теперь-то уж мы знаем, что и здесь, на тихом плесе, есть крупная рыба.
Поднимаюсь на лодке до нашего стана и снова начинаю стегать плесо справа налево, слева направо.
Пора уже разводить костер и варить уху. А уха-то ходит где-то в воде и на блесну смотреть не желает…
Вдруг рядом с пучком травы, высу-нувшимся из воды, что-то шлепнулось, отту да очумело метнулась пичужка, затем расплылись дугой валы.
«Ага, кумушка пиратничает!» — отметил я и, унимая дрожь в руках, швырнул туда блесну. Всплеск! Поворот катушки — и вот она, милая, заходила, загуляла.
— Ага, попалась!
— Чего у тебя?
Я подвожу к лодке щуку, с ходу поднимаю ее на удилище, забрасываю в лодку и кричу напарнику:
— Уху поймал!
— А у меня пусто.
— Ничего, друг, не горюй, еще поймаешь! Я поплыл кашеварить и, отталкиваясь шестом, затянул:
— Не ори ты там! — раздраженно крикнул напарник, уже перебравшийся по перекату на другую сторону протоки.
Вот и огонек разгорелся, а напарника моего все нет и нет. Я нарубил веток для подстилки, выбрал из остожья немного прошлогоднего сена под бок. Жду, растянувшись на траве.
Темнеет.
На фоне бледной зорьки проступают пики острых елей. Здесь леса сделались как бы гуще, сдвинулись плотнее. Замолкли птицы. Лишь неугомонные кулички, радуясь тихому летнему вечеру, завели свои игривые, убыстряющиеся в полете песни.
Люблю я их, длинноногих, голосистых. Они приносят с собой охотничью весну. Они своим пением подгоняют ручьи, до самых дальних гор провожают вечернюю зорьку и делают побудку среди речной пернатой армии по утрам.
Дотлела зорька. Темнота обступила костер. Вокруг него виднеются белые пятна цветов. Эти желтые цветы на Урале и в Подмосковье называют купавками, а в Сибири — жарками, потому что в Сибири они огненно-яркого цвета и светятся в траве, что жаркие угли.
Сибирь! Родина моя! Далекое и вечно близкое детство, ночи у костра и пахнущие летом цветы жарки, и песни куликов, и звон кузнечиков, и такие же, как сейчас, мечты о томительном далеком!
Ах ты, душа рыбацкая, неугомонная и вечно молодая! Сколько запахов впитала ты в себя, сколько радостей пережила ты, сколько прекрасного, недоступного другим влилось в тебя вместе с этими ночами, вместе с теми вон далекими, дружескими, подмигивающими тебе звездами!
Я забыл о своем напарнике, о рыбе, которую пора спускать в котелок, обо всем на свете. Унимаются кулички, замирает все вокруг, только темная ночка слушает, как я славлю ее.
Шуршит трава, появляется мой товарищ, заглядывает в котелок и молча берет весло, на котором лежит разрезанная на куски щука. Спустив рыбу в котелок, он садится на траву и подтягивает мне:
Вдали слышен рокот мотора. Он нарастает, приближается.
— Товсь! — командует по-моряцки напарник, и я, похрустывая суставами, поднимаюсь с травы.
Браво насвистывая, идет моторист, который подбросил нас сюда по пути на лесоучасток. Идет он уверенно, как человек, здесь все знающий, каждую тропинку и кустик. Он сразу же возникает в свете костра, чумазый, веселый, бодрый. Вот такие они и бывают чаще всего рыбаки — компанейские, бескорыстные ребята.
Без стеснения подсаживается он к нашему костру, чокается с нами эмалированной кружкой и провозглашает:
— За знакомство!
— За знакомство и за эту ночь, — обвожу я вокруг себя рукой.
— Правильно! — поддерживают меня друзья.
В душе мы все — поэты.
