Ахиллесово сердце полностью

кожу жжет тебе известь? 

кружит тебя кровь? 

Дегтем, дегтем тебя мазать бы, а не известью, 

дурочка древесная. Сунулась. Стояла бы себе как 

соседки в белых передниках. Ишь...

Так сидит старшеклассница меж подружек, бледна,

чем полна большеглазо –

не расскажет она.

Похудевшая тайна. Что же произошло?

Пахнут ночи миндально.

Невозможно светло.

Или тигр-людоед так тоскует, багров.

Нас зовет к невозможнейшему любовь!

А бывает, проснешься – в тебе звездопад,

тополиные мысли, и листья шумят.

По генетике 

у меня четверка была. 

Люди – это память наследственности. 

В нас, как муравьи в банке, 

напиханно шевелятся тысячелетия. 

У меня в пятке щекочет Людовик XIV. 

Но это?.. 

Чтобы память нервов мешалась с хлорофиллами? 

Или это биочудо? 

Где живут дево-деревъя? 

Как женщины пахнут яблоком!..

...А 30-го стало ей невмоготу.

Ночью сбросила кожу, открыв наготу,

врыта в почву по пояс,

смертельно орет

и зовет

удаляющийся

самолет.

1965

Из закарпатского дневника

Я служил в листке дивизиона. 

Польза от меня дискуссионна. 

Я вел письма, правил опечатки. 

Кто только в газету не писал 

(графоманы, воины, девчата, 

отставной начпрод Нравоучатов) – 

я всему признательно внимал. 

Мне писалось. Начались ученья, 

Мчались дни. 

Получились строчки о Шевченко, 

Опубликовали. Вот они:

Сквозь строй

И снится страшный сон Тарасу.

Кусищем воющего мяса

сквозь толпы, улицы,

гримасы,

сквозь жизнь, под барабанный вой,

сквозь строй ведут его, сквозь строй!

Ведут под коллективный вой:

«Кто плохо бьет – самих сквозь строй»,

Спиной он чувствует удары:

Правофланговый бьет удало.

Друзей усердных слышит глас:

«Прости, старик, не мы – так нас».

За что ты бьешь, дурак господен?

За то, что век твой безысходен!

Жена родила дурачка.

Кругом долги. И жизнь тяжка.

А ты за что, царек отечный?

За веру, что ли, за отечество?

За то, что перепил, видать?

И со страной не совладать?

А вы, эстет, в салонах куксясь?

(Шпицрутен в правой, в левой – кукиш.)

За что вы столковались с ними?

Что смел я то, что вам не снилось?

«Я понимаю ваши боли, –

сквозь сон он думал, – мелкота,

мне не простите никогда,

что вы бездарны и убоги,

вопит на снеговых заносах

как сердце раненой страны

мое в ударах и занозах

мясное

месиво

спины!

Все ваши боли вымещая,

эпохой сплющенных калек,

люблю вас, люди, и прощаю.

Тебя я не прощаю, век.

Я верю – в будущем, потом...»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Удар. В лицо сапог. Подъем.

1963-1965

Песенка травести из спектакля «Антимиры»

Стоял Январь, не то Февраль,

какой-то чертовый Зимарь.

Я помню только голосок

над красным ротиком – парок

и песенку:

 «Летят вдали

красивые осенебри,

но если наземь упадут,

их человолки загрызут...»

1963

Эскиз поэмы

22-го бросилась женщина из застрявшего лифта,

где не существенно –

важно в Москве –

тронулся лифт

гильотинною бритвой

по голове!

Я подымаюсь.

Лестница в пятнах.

Или я спятил?

И так до дверей.

Я наступаю рифлеными пятками

по крови твоей,

по крови твоей,

по крови твоей...

«Милая, только выживи, вызволись из озноба,

если возможно – выживи, ежели невозможно –

выживи,

тут бы чудо! – лишь неотложку вызвали...

выживи!..

как я хамил тебе, милая, не покупал миндалю,

милая, если только –

шагу не отступлю...

Если только...»

«Милый, прости меня, так послучалось.

Просто сегодня

все безысходное – безысходней,

наипечальнейшее – печальней.

Я поняла – неминуема крышка

в этом колодце,

где любят – не слишком,

крикнешь – не слышно,

ни одна сволочь не отзовется!

Все окружается сеткой железной.

Милый, ты рядом. Нет, не пускает.

Сердце обрежешь, но не пролезешь.

Сетка узка мне.

Ты невиновен, любимый, пожалуй.

Невиноватые – виноватей.

Бьемся об сетки немилых кроватей.

Ну, хоть пожара бы!

Я понимаю, это не метод.

Непоправимое непоправимо.

Но неужели, чтобы заметили, –

надо, чтоб голову раскроило?!

Меня не ищи. Ты узнаешь от матери,

что я уехала в Алма-Ату.

Со следующей женщиной будь повнимательней.

Не проморгай ее, женщину ту...»

Открылись раны –*

не остановишь, –

но сокровенно

открылось что-то,

свежо и ноюще,

страшней, чем вены.

Уходят чувства,

мужья уходят,

их не удержишь,

уходит чудо,

как в почву воды,

была – и где же?

Мы как сосуды

налиты синим,

зеленым, карим,

друг в друга сутью,

что в нас носили,

перетекаем.

Ты станешь синей,

я стану карим,

а мы с тобою

непрерываемо переливаемы

из нас – в другое.

В какие ночи,

какие виды,

чьих астрономищ?

Не остановишь –

остановите! –

не остановишь.