IМой редактор был недоволен,Клялся мне, что занят и болен.Засекретил свой телефонИ ворчал: «Там три темы сразу!Дочитав последнюю фразу,Не поймешь, кто в кого влюблен,IIКто, когда и зачем встречался,Кто погиб, и кто жив остался,И кто автор, и кто герой, —И к чему нам сегодня этиРассуждения о поэтеИ каких-то призраков рой?»IIIЯ ответила: «Там их трое —Главный был наряжен верстою,А другой как демон одет, —Чтоб они столетьям достались,Их стихи за них постарались,Третий прожил лишь двадцать лет,IVИ мне жалко его». И сноваВыпадало за словом слово,Музыкальный ящик гремел.И над тем флаконом надбитымЯзыком кривым и сердитымЯд неведомый пламенел.VА во сне все казалось, что этоЯ пишу для кого-то либретто.И отбоя от музыки нет.А ведь сон – это тоже вещица,Soft embalmer[30], Синяя птица,Эльсинорских террас парапет.VIИ сама я была не рада,Этой адской арлекинадыИздалёка заслышав вой.Всё надеялась я, что мимоБелой залы, как хлопья дыма,Пронесется сквозь сумрак хвой.VIIНе отбиться от рухляди пестрой.Это старый чудит Калиостро —Сам изящнейший сатана,Кто над мертвым со мной не плачет,Кто не знает, что совесть значитИ зачем существует она.VIIIКарнавальной полночью римскойИ не пахнет. Напев ХерувимскойУ закрытых церквей дрожит.В дверь мою никто не стучится,Только зеркало зеркалу снится,Тишина тишину сторожит.IXИ со мною моя «Седьмая»,Полумертвая и немая,Рот ее сведен и открыт,Словно рот трагической маски,Но он черной замазан краскойИ сухою землей набит.X[31]Враг пытал: «А ну, расскажи-ка»,Но ни слова, ни стона, ни крикаНе услышать ее врагу.И проходят десятилетья,Пытки, ссылки и казни – петь яВ этом ужасе не могу.XIИ особенно, если снитсяТо, что с нами должно случиться:Смерть повсюду – город в огне,И Ташкент в цвету подвенечном…Скоро там о верном и вечномВетр азийский расскажет мне.XIIТоржествами гражданской смертиЯ по горло сыта. Поверьте,Вижу их, что ни ночь, во сне.Отлучить от стола и ложа —Это вздор еще, но негожеТо терпеть, что досталось мне.XIIIТы спроси у моих современниц,Каторжанок, «стопятниц», пленниц,И тебе порасскажем мы,Как в беспамятном жили страхе,Как растили детей для плахи,Для застенка и для тюрьмы.XIVПосинелые стиснув губы,Обезумевшие ГекубыИ Кассандры из Чухломы,Загремим мы безмолвным хором,Мы увенчанные позором:«По ту сторону ада мы…»XVЯ ль растаю в казенном гимне?Не дари, не дари, не дари мнеДиадему с мертвого лба.Скоро мне нужна будет лира,Но Софокла уже, не Шекспира.На пороге стоит – Судьба.XVIИ была для меня та тема,Как раздавленная хризантемаНа полу, когда гроб несут.Между «помнить» и «вспомнить», други,Расстояние, как от ЛугиДо страны атласных баут[32].XVIIБес попутал в укладке рыться…Ну, а как же могло случиться,Что во всем виновата я?Я – тишайшая, я – простая,«Подорожник», «Белая стая»…Оправдаться… но как, друзья?XVIIIТак и знай: обвинят в плагиате…Разве я других виноватей?Впрочем, это мне все равно.Я согласна на неудачуИ смущенье свое не прячу.У шкатулки ж тройное дно.XIXНо сознаюсь, что применилаСимпатические чернила,Я зеркальным письмом пишу,И другой мне дороги нету, —Чудом я набрела на этуИ расстаться с ней не спешу.XXЧтоб посланец давнего векаИз заветного сна Эль ГрекоОбъяснил мне совсем без слов,А одной улыбкою летней,Как была я ему запретнейВсех семи смертельных грехов.XXIИ тогда из грядущего векаНезнакомого человекаПусть посмотрят дерзко глаза,И он мне, отлетевшей тени,Даст охапку мокрой сирениВ час, как эта минет гроза.XXIIА столетняя чаровница[33]Вдруг очнулась и веселитьсяЗахотела. Я ни при чем.Кружевной роняет платочек,Томно жмурится из-за строчекИ брюлловским манит плечом.XXIIIЯ пила ее в капле каждойИ, бесовскою черной жаждойОдержима, не знала, какМне разделаться с бесноватой:Я грозила ей Звездной Палатой[34]И гнала на родной чердак[35].XXIVВ темноту, под Манфредовы ели,И на берег, где мертвый Шелли,Прямо в небо глядя, лежал, —И все жаворонки всего мира[36]Разрывали бездну эфира,И факел Георг[37] держал.XXVНо она твердила упрямо:«Я не та английская дамаИ совсем не Клара Газуль[38],Вовсе нет у меня родословной,Кроме солнечной и баснословной,И привел меня сам Июль.XXVIА твоей двусмысленной славе,Двадцать лет лежавшей в канаве,Я еще не так послужу.Мы с тобой еще попируем,И я царским моим поцелуемЗлую полночь твою награжу».5 января 1941Фонтанный Дом;в Ташкенте и после
