Главная героиня книги о самой книге:«Каждый поймет эту историю, как ему вздумается. Одни скажут, что это – сказка, другие – вмешательство во внутренние дела не только нашей страны, но и наших душ, а третьи сначала решат по обыкновению, что это их не касается… Но они будут неправы, потому что когда-то Акимуды должны были проявиться, и вот они проявились, не знаю уж в каком измерении, но зато точно здесь и сейчас, и они хотят с нами объясниться».
Из записок неизвестного монгола-путешественника
001.0
В Москве никто никому не верит, и из-за этого часто дерутся. Вот стою я в очереди в Сбербанке на доброй тенистой Плющихе, где растут столетние пихты и тихонько ползают рогатыми улитками московские старожилы. В банке тесно, как в советские времена, и передо мной мужчина средних лет в бежевом пиджаке спрашивает смазливую девушку-оператора:
– Сегодня какое число?
Та отвечает:
– Пятнадцатое.
– А какой месяц?
Она без всякого удивления, как будто никто не обязан знать месяц, в котором мы живем, заявляет:
– Ноябрь.
– Вы уверены?
– Да.
– А по-моему, октябрь.
– Нет, ноябрь.
– Нет, октябрь. Я лучше знаю. Октябрь.
– Сами вы октябрь! – огрызается девушка.
Вот только что была милой, а теперь разозлилась, лицо перекосилось, и совсем уже не смазливая.
Но мужчина средних лет не замечает ее гнева и оборачивается ко мне:
– Сейчас октябрь или ноябрь?
– Не знаю, – равнодушно говорю я.
В Москве «не знаю» считается самым удачным ответом. Ты не берешь на себя никакой ответственности. Мы – не немцы, чтобы брать на себя ответственность за знание месяца, в котором мы живем.
– Но сейчас хотя бы осень или зима? – с тоской продолжает допытывать меня мужчина в бежевом пиджаке.
Я чувствую: он на меня наезжает. Весьма может быть, что он сумасшедший, еще не опознанный врачами или только что на наших глазах сошедший с ума, а у нас в Москве сумасшедших много, и поэтому надо вести себя осторожно.
– Кому осень, а кому и зима, – философски отвечаю я, понимая, что скоро начнется драка, и готовя пути к отступлению.
Девушка-оператор окончательно теряет терпение, выворачивает голову так, чтобы вылезти из своего окошка, в которое даже купюры с трудом пролезают, и кричит, обращаясь к очереди:
– У нас что сегодня в Москве, октябрь или ноябрь?
Тут какой-то старикашка отвечает:
– Смотря по какому стилю, по новому или по старому?
– Чего?
Девушка в смущении: она ничего не знает о разных стилях, она не помнит, когда и зачем была революция, и ждет разъяснений. Мужчина средних лет и вполне интеллигентной наружности, судя по красивому шарфу, говорит:
– Старый стиль до революции был, и его никто теперь не употребляет. Вы лучше скажите, что сейчас: октябрь или ноябрь?
Но старикашка потупился, не отвечает. Тогда женщина с морковными волосами говорит:
– Как вам не стыдно! Я только что с улицы. Там октябрь!
Дедуля на это:
– Я сейчас проверю. – И отправляется за дверь.
Уж не
Девушка-оператор в зеленой форме с белым воротничком от злобы ударила кулаком по стеклу, которое отделяет ее от нас, да так, что стекло треснуло сверху донизу, и закричала:
– Все! Я увольняюсь! Больше того, я эмигрирую!
Мужчина в бежевом костюме, видя, что сотрудница Сбербанка готова принять роковое решение, говорит с неожиданно доброй улыбкой:
– Не переживайте! Если хотите, пусть будет ноябрь.
Мне все равно!
Я кивнул ему, и он мне тоже кивнул, но все-таки спросил меня, искушая:
– Так значит, ноябрь?
– Скорее всего.
Входная дверь хлопает. Возвращается дедуля, возможно, ветеран, с горящими глазами.
– Я проверил! – кричит. – На улице идет снег. Вот, смотрите! – В руках у него круглый снежок, подхватил, видно, рукой с земли пригоршню снега. – Значит, декабрь. Скоро Новый год!
И так всегда в Москве. Входишь в Сбербанк в октябре, отстоишь очередь, и – глядь! – выходишь в декабре. Москва – город с причудами.
Если бы я был американским шпионом и меня бы заслали из ЦРУ в Москву узнать, о чем здесь думают люди, я бы пришел в полное уныние. В Москве каждый живет сам по себе и думает по-своему. У всех в головах большая путаница, но у каждого своя собственная путаница, и, чтобы разобраться в своей путанице, люди здесь очень сильно дружат между собой или дерутся до крови. Более того, в течение дня мысли у людей могут меняться. Утром москвич может проснуться любителем демократии и болельщиком «Спартака», а днем у него могут созреть националистические чувства, он захочет вернуться в Советский Союз и его стошнит от Европы, а вечером он разочаруется в «Спартаке».
