Бывалый — жлоб. Идеальный в своем роде, недаром он даже внешне круглый, лысый, обтекаемый. Гайдай метко использовал фактуру Моргунова, как, кстати, использовал фактуры Никулина и Вицина. Но не в одних комплекциях дело: если говорить про Бывалого, есть толстяки вялые, а он толстяк энергичный, упругий. Этакий шар, наполненный витальной силой, как всякий вдохновенный обыватель. Бывалый пучит глаза, напирает, из движений и тела и души преобладают направленные к себе. Все полезно, что в рот полезло, да не отсохнет рука берущего — и далее в таком же роде. По поводу собственной персоны не испытывает ни малейшего сомнения: я хорош потому, что это я.
Из трех гайдаевских персонажей один Бывалый не вызывает симпатии, она ему и не нужна, если не материализуется во что-то приносящее выгоду. Трус чувствителен, хотя и показан трагикомически, гротескно, Балбес придурковат, а Бывалый — просто-напросто прущая вперед слепая стихия. И если Трус вызывает прежде всего сострадание, Балбес — только смех, то Бывалый — отторжение. Зритель внутренне не принимает этой самодовольной пустоты.
Моргунов сыграл даже не типаж, не маску, а функцию, показав тупого обывателя, жирное мещанство, уничтожающее в радиусе своего действия живое начало. Справился со своей задачей, но ему, как актеру, негде было разгуляться.
«Вне съемочной площадки Женя был живой, подвижный и обаятельный. А почему на экране у него обычно одна и та же маска? Как будто просто надели нужный костюм — и вперед? По-моему, перед камерой он не мог проявить себя в полную силу — немного зажимался. Но, главное, режиссерам требовался такой персонаж — пустоватый, напористый, энергичный».
Единственный из встретившихся на пути Моргунова мастеров, у кого означенный персонаж находился ровно на своем месте, был Гайдай. Его, видимо, совершенно не волновало, зажимается Моргунов перед камерой или нет, поскольку Гайдай был одним из немногих в послевоенном советском кино, в комедии вообще единственным, формалистом — в хорошем, тончайшем смысле слова. Сам хорошо рисуя, любя графику и особенно карикатуру с ее заостренной выразительностью, Леонид Иович ценил форму, которая в его кино не выражает содержание, но существует с ним нераздельно, а то и диктует ему свои условия. Как применить моргуновскую «форму», Гайдай знал прекрасно, и если бы не он, Моргунов так и остался бы исполнителем случайных эпизодических ролей.
Но с Леонидом Иовичем у Евгения Александровича вышла ссора, нелепая, хотя и предопределенная характером Моргунова. Актриса Наталья Варлей в своей книге вспоминает, что дело было в Крыму, во время просмотра в городском кинотеатре первоначального, рабочего варианта картины. Гайдай попросил, чтобы присутствовали только члены съемочной группы, и в этот момент в зал вошел Моргунов с какой-то дамой, оба выглядели подвыпившими. Гайдай повторил, что посторонние должны покинуть помещение, потом еще раз, наконец обратился непосредственно к спутнице Моргунова. На что тот заявил: «Это моя невеста!» (Он уже был женат, поэтому шутка прозвучала, скорее всего, как виртуозный стеб.) После обмена несколькими репликами в стиле «выйди — не выйду» Моргунов вдруг словно взмахнул шашкой: да кем бы ты был без нас?! «Вон!» — выкрикнул Гайдай, и пара, «демонстративно хлопая крышками стульев», удалилась. Актера по требованию Гайдая освободили от съемок и на оставшиеся сцены взяли дублера, кроме одной, финальной — в зале суда, но общались они уже через посредников.
Обидно и досадно, потому что Моргунов просто, как сказали бы сегодня, потроллил режиссера, особенно словами про невесту. Или переборщил, хотя на то и рассчитано было, чтобы «хватить лишку», или Леонид Иович был весь в своих думах и заботах, а тут — как озорной пацан вломился… Вероятно, мог бы сделать замечание помягче, все-таки в зале присутствовали и другие посторонние. Но и с Моргуновым желание доводить шутку до гротеска сыграло, извините за тавтологию, злую шутку. Была, наверное, и еще одна причина его «взбрыка», болезненная и скрытая ото всех глаз: человеку трудно принять то, что он зависим от чьей-то, пусть самой доброй, воли, — а помимо этой воли ему и деться некуда.
Не общались они еще четверть века, хотя Моргунов, как говорит Наталья Николаевна, «всегда ценил Леонида Иовича и не потерял к нему доброе расположение». Из гайдаевского кинематографа выпал, однако сохранил на время маску: в фильмах других режиссеров еще несколько раз сыграл, в сущности, своего Бывалого, но получились «отголоски», получились, несмотря на мощную фактуру персонажа, бледные тени. Хотя главный персонаж в жизни Моргунова еще много лет кормил его, когда актер участвовал в концертах, разъезжая по всей стране.
