В драках, когда сходились пацаны с соседних улиц, Ролан неизменно играл роль «малышки»: щуплый, ниже всех ростом, он шел впереди своей компании, задирал неприятеля — и получал в глаз. Секунду спустя позади раздавался крик друзей: «Маленького бить?!» — и начиналось «махалово». «Маленького» валили, он вскакивал и лез в драку, его опрокидывали снова и снова, а когда сил у задиры уже не оставалось, подползал к кому-нибудь из противников и кусал того за ногу. Пацан вопил от боли, а Ролан хохотал над ним страшным голосом, празднуя победу.
Он стремился везде бежать первым, эдаким локомотивом, увлекающим за собой остальных, да и в драку тоже.
«Его мама рассказывала, что если двухлетний еще Ролан не хотел надевать ботинки, то легче, кажется, было вывихнуть ему ногу, чем обуть его. От природы упрямым был, самолюбивым, и та довоенная жизнь ребят из московских дворов с ее довольно-таки жестокими законами наложила на него отпечаток. Ролана, скорее, можно было убить, но победить — нельзя».
А вернувшись домой после очередной стычки, он нередко уединялся и… писал стихи. «…Лет в десять, — вспоминал, — был уверен, что стану поэтом, и это вовсе не мешало мечте: скакать на лошади с развевающейся позади буркой и, совершив подвиг, умереть героем». Конь и бурка — во многом от отца, кавалериста на Первой мировой и Гражданской. Стихи — от собственной, мучительной любви к жизни.
Нет, погибнуть на лету было нельзя. «Втайне горько плакал, когда представлял себя распростертым на земле со смертельной раной в груди, просто рыдал — и тогда чудом все-таки оставался в живых». Так поэзия — не только в виде стихов, а как тишина, созерцательность, нежная душа — и жажда героического сошлись в этом маленьком в смысле роста и возраста теле, на этом поле битвы.
Кстати, папа, огромный, широкоплечий, грудь колесом, слез не понимал и не позволял сыну плакать. Тот и не плакал, на виду.
Как-то в детстве Ролан попросил у отца денег на билет в театр и услышал в ответ шутливое: «У тебя дома сорок три театра и одно кино». Имелись в виду количество комнат в их коммуналке у Павелецкого вокзала и общая кухня, то есть те декорации, в которых ежедневно разыгрывались мини-спектакли. В комнате, где обитали Быковы, шла своя многолетняя драма. Время от времени на пороге возникали какие-то женщины, которые предъявляли Ольге Матвеевне, матери Ролана, права на ее мужа, тот был красив и любвеобилен и постоянно заводил романы на стороне. Раз жене пришлось даже везти его на «очную ставку» с одной из дам и спрашивать, хочет ли он с ней остаться, но Антон Михайлович выразился в том духе, что, мол, пошла она, и семья Быковых опять зажила, мирно треща по швам.
Подросший Ролан видел, как страдает мать. Вспоминал: «Баб она отцу не прощала!» — притом что была человеком жалостливым, и это качество унаследовал Ролан. Папа погуливал и даже рожал внебрачных детей, а потом и вовсе оставил жену и двоих сыновей — старшего, Геронима, Геру, и младшего — и уехал в другой город. Ролан отца, которого в детстве обожал, теперь возненавидел (о, он был горяч и прям не меньше!) и, получая паспорт, даже не стал менять когда-то по ошибке записанное в метрику отчество «Анатольевич» на «Антонович». Антон Михайлович возмущался: «Хто в тебе батько?» — а сын молчал. Спустя годы он об одном известном человеке отозвался в дневнике, что тот «самодур», как и его, Быкова, отец. Правда, тогда он уже нашел общий язык с родителем, может быть, потому, что было в том нечто неотразимо привлекательное.
