«Периодически в квартире Никиты, в то время как я там жил, возникал его двоюродный брат, освещавший ее своей инаковостью, светом незаимствованной стабильности, которых в Никите не было. Но мне всегда казалось, что моему другу достаточно сделать некий выключающий жест, чтобы переместиться в комфортабельное, правильное существование, и не делает он этого только потому, что не хочет. Всегда думалось, что рядом с ним звучит чудесная долгоиграющая пластинка благоустроенной, ровной жизни. Но оказалось, что никакая пластинка не играла, это была иллюзия».
«Никита звонил нам незадолго до Нового года. Сказал, что заболел ангиной. Ему назначили лечение, оно не помогало. И лишь когда у него воспалились лимфатические узлы, его положили в ленинградскую клинику, где выяснили, что это рак крови. Мы скрывали от Никиты диагноз, но когда я пришла к нему в очередной раз в больницу, он с улыбкой заметил мне: „Что-то вы подозрительно засуетились“. Объявили сбор средств на лечение за границей, совершенно неподъемных для нас, родственников, в то, еще советское, время. Деньги собрали, и Никиту отправили лечиться в Лондон.
Он мужественно переносил все, что с ним происходило в эти год с лишним. Ни единого срыва, всегда оставался улыбчивым, спокойным, доброжелательным. О том, что проживет недолго, он несколько раз обмолвился после ухода мамы, но теперь о возможности своего ухода не заговаривал. Тихо радостный, писал сказки. Катя поддерживала его, всегда будучи рядом».
«Его болезнь стала неожиданностью для всех. Никитина жизнь наполняла его драйвом и здоровьем, и тут такое… Наш друг Ваня Кочкарев, живший тогда в Лондоне, снимал его, и эти кадры вошли в мой фильм „Сумасшедший принц Никита“, где он, уже смертельно больной, обращается со смертью как с предметом игры. Это невероятно светло. Никита там поет разные советские песни и вообще всячески балуется перед камерой».
