«Владик подружился с Митей Виноградовым, сыном Ольги Ивинской, возлюбленной Бориса Пастернака. У подруги Ольги Всеволодовны, поэтессы и переводчицы Татьяны Стрешневой, была дача в Переделкине, и там Владику отвели комнату, в которой он всегда мог остановиться. В какой-то момент он написал мне, что нашел квартиру — кто-то надолго уезжал за границу — и мы все вместе могли бы там пожить.
Меня в театре спрашивали, почему я не еду. И никто не знал, что мы уже решили расстаться. Почему? Трудно сказать. Мы ведь не выясняли отношений. У Владика началась другая, новая жизнь, и я отступила. Я была слишком счастлива целых три года и теперь защищалась от того неприятного, что могло разрушить наши отношения. Я упреждала события.
В Москве он женился, во второй — мы с ним расписаны не были — и в последний раз, на манекенщице Ирине, появился на свет сын Митечка. Но Владик снова развелся и опять стал бездомным.
От любой неприятности он мог защититься, задраив люки и спрятав все в себе. И отшутиться, и обсмеять себя, и поиронизировать над собой. Но то, что Саша, Лидка и маленький Митя росли не с ним… Вспоминаю, как мы, еще студийцами, поехали на гастроли с ТЮЗом. Суточные — пятьдесят копеек, но умудрялись экономить. Зашли в магазинчик детских товаров, Владик хотел купить что-нибудь для маленького Саши. Остановились в обувном отделе. Увидев, что Владик волнуется, я отошла в сторону, чтобы не мешать, разглядывала витрину. „Света“, — со странной интонацией позвал он. Подошла — бледный, растерянный: не мог определиться с размером приглянувшихся ботиночек. С трудом выбрали, возвращались в гостиницу молча. Владик был мрачен: время шло, Сашка — там, а он здесь… У Мити обнаружились проблемы со зрением, Владик искал и нашел хороших врачей. Заботился о сыне до своего последнего дня.
Лида, едва научившись писать, строчила отцу письма о своих „взгодах и невзгодах“. На лето я отправляла ее к отцу, он ее обожал, брал с собой в съемочные экспедиции. Мы ни во что дочь не посвящали. Она привыкла, что папа на съемках, а мама на гастролях, и не знала, что родители расстались. Только иногда удивлялась, не слишком ли затянулись съемки».
Теперь, когда он работал без передышки — всего за восемь лет Дворжецкий снялся почти в двух десятках картин, — ему нужен был тыл, покой, уют. Он мечтал о собственном доме, и как только замаячила возможность приобрести жилье, перевез в Москву мать, которая поначалу остановилась в Переделкине. Наконец купил кооперативную квартиру, на окраине, и был совершенно счастлив: устал от коммуналок и чужих, хоть и уютных, комнат. Тут и старший сын приехал в Москву: наступил сложный мальчишеский возраст, и мать отправила его к отцу. Жили втроем, заезжал в гости Вацлав Янович.
