Когда Наташа вошла в свою уборную, она не поверила собственным глазам, до того там стало уютно: на полу постелен театральный ковер, на окнах портьеры из какой-то римской пьесы, кругом чисто и много цветов. Это убрали и создали уют ее подруги и товарищи. На столике стояли какие-то безделушки, подаренные кем-то из товарищей бенефициантке. Но главное — стоял ее огромный портрет в прекрасной раме, написанный Виктором. Начались поздравления, поцелуи. Раздался звонок, сигнал к репетиции.
Когда отрепетировали половину пьесы, во время перерыва на сцене началось чествование. Тогда существовал обычай: бенефициант или бенефициантка устраивали утром во время перерыва завтрак, который длился не более часа, а потом репетиция продолжалась. Завтрак накрывался где-нибудь в декоративной мастерской, для бенефицианта к столу ставился «трон», чаще всего Иоанна Грозного или короля из «Гамлета». Вся декорационная убиралась в стиле всех эпох и всех веков, особенно украшался «трон». Завтрак устраивался за счет бенефицианта или бенефициантки. Пеклись пироги, готовились закуски. Все это делалось соразмерно с занимаемым положением бенефицианта… Не мало было случаев, когда так «назавтракаются», что продолжать репетицию уже невозможно, нужно отсыпаться, а вечером играть.
Раздавался марш, и товарищи, взяв в бутафорской что попало: свистульки, побрякушки, звонки, трещотки и колотушки, — устраивали бенефицианту марш-какофонию и под руки вели его в декорационную, сажали на «трон», произносили какой-нибудь смешной спич, и завтрак начинался. Пили за здоровье и успех бенефицианта, пили до тех пор, пока не раздавался совершенно серьезный голос режиссера спектакля: «Королева и дорогие гости, режиссер просит бенефициантку-королеву и весь королевский двор на репетицию». И репетиция продолжалась уже более весело…
Кончилась репетиция. Все мы направились домой, к нам присоединилась Макарова-Седая. Дома нас ждал обед, любовно приготовленный бабой Анной. За стол села только своя семья: Макарова-Седая, Горелов, Виктор, Наташа, я, ну и, конечно, везде присутствующий Фитька и кот Сашка. Виктор рассказал Наташе и Горелову, что Егоров очень плох и едва проживет несколько дней. Это крайне огорчило нас, особенно Наташу и Горелова.
Попугаи беспрерывно кричали: «Наташа, поздравляю!» — так что их пришлось накрыть гамлетовским плащом, и они, вообразив, что это ночь, замолчали.
К шести часам вечера к домику подъехала карета, в которую были впряжены цугом чистокровные кони. Явился богатыревский слуга и доложил, что карета прислана сегодня в полное распоряжение дорогой бенефициантки и ее семьи, по приказу Богатырева, и тотчас же исчез. Пришлось воспользоваться «богатыревской любезностью» и, скрепя сердце, поехать. Карета, внутри была убрана цветами, буквами, сделанными из цветов, было написано: «Поздравляю».
Все поехали на спектакль. Из кареты Наташе помог выйти только что вышедший из психиатрической больницы актер Волынский — весьма яркая, бурная и буйная натура. Волынский поздравил Наташу с наступающим бенефисом, причем это поздравление он произнес на безукоризненном французском языке и с таким произношением, что ему мог бы позавидовать любой француз.
Проводив Наташу гримироваться, мы с Волынским начали писать шуточные стихи, посвященные Наташе.
