Повесть рассказывает о советских разведчиках-диверсантах в годы Великой Отечественной войны. Лето 1943 года. На оккупированной гитлеровцами территории Украины действует немецкая база по подготовке диверсантов. Советское командование ставит задачу захватить архив базы. В тыл врагу направляется группа под командованием опытного разведчика.
Чуть справа и ощутимо внизу была площадь Воровского весны сорок третьего года. Замысловато напряженный каменный Воровский недвижно наблюдал, как к Наркомату иностранных дел подъехала «Эмка». Из нее вышел человек в полувоенной форме, прошел в подъезд. Потом было пусто. Потом быстро прошагал к Кузнецкому энергичный военный. Редки, редки еще прохожие в Москве.
А голос – жалостный и скучный – бубнил:
– Я все рассказал, это мне зачтется, гражданин начальник? Чистосердечно. Как только меня взяли, так сразу и рассказал.
Генерал-майор отошел от окна, сел за стол, спросил:
– А если бы не взяли?
– Так взяли же! – почти радостно констатировал свершившееся молодой, приятной наружности человек в солдатской форме без погон. – Чистосердечное ведь засчитывается, а?
– Об этом будете беседовать в трибунале. – Генерал выдвинул ящик стола, достал три фотографии. – Посмотрите. Они?
Молодой человек принял фотографии, посмотрел на них по-очереди, еще раз посмотрел, слегка затуманился лицом, сложил их в стопку, подтвердил тихо:
– Они. Я-то из первой партии, они с нами цацкались, так что видел их часто и ошибиться не могу. – Еще раз перебрал фотографии, ностальгически вспомнил: – Бауэр. Вирт. Кареев.
– О Карееве подробнее…
Наверное, комната в приличном пансионате среднего европейского городка. Приличного, но не более того. Городка, но не города. Обжитая комната, обжитая аккуратным интеллигентным холостяком не первой молодости. Книги, курительные принадлежности, фотографии по стенам в рамках и красного дерева, плед – вещи одного человека.
Человек этот лежал под пледом и читал дневники Толстого из девяностотомного академического издания. Читал, улыбался, отчеркивал что-то карандашиком. В дверь осторожно постучали.
– Прошу вас! – откликнулся человек на диване, но с дивана не поднялся.
– Извините, – сказал вошедший. Он был молод, хорош собой, в немецкой полевой форме без погон. – Господин Кареев, вас просят быть у господина полковника.
– Валентин Николаевич, бесстрастно поправил его хозяин комнаты, поднялся с дивана и снял домашнюю куртку.
– Что? – удивился молодой.
– Тебе скоро туда. Пора отвыкать от господ.
– Мне это легче легкого, Валентин Николаевич.
– Почему же? – господин Кареев, ничуть не стесняясь присутствия постороннего, снял домашние брюки.
– По-настоящему привыкнуть не успел.
– Ванин, кажется? – спросил Кареев, застегивая белую рубашку. Он одевался не торопясь, но споро, по-военному быстро.
– Так точно.
– Ты мне нравишься, Ванин. И фамилия у тебя хорошая. Иди, доложи: буду ровно через пять минут.
Карееву было около пятидесяти, скорее, больше, чем меньше. Но он поддерживал форму. А точный, офицерский постав шеи и плеч делал его моложавым.
Приличного пансионата не было, была комната в казарме.
Элегантный господин Кареев немного прошел коридором казармы и вышел во двор. Казарма (видимо, когда-то погранзастава) была расположена покоем. Выйдя из жилого ее крыла, Кареев наискось пересек двор и, подойдя к соединившей оба крыла здания центральной административной части, предъявил пропуск часовому со шмайсером на изготовке. Осветив фонариком сначала Кареева, потом пропуск, часовой козырнул и распахнул дверь.
В добротно и даже с некоторым изяществом обставленном
обширном кабинете Кареева ждали полковник (постарше) и оберштурмбанфюрер (помоложе). Кареев вошел, поклонился непринужденно:
– Добрый вечер, господа!
Оба милостиво склонили проборы, а полковник сказал:
– Точнее не вечер, а ночь… Мы говорим по-русски, Бауэр?
Оберштурмбанфюрер, к которому обращался полковник, медленно подбирая слова, ответил по-русски же, – абсолютно правильно:
– Конечно, Вирт. Мы все должны здесь говорить по-русски.
– С чего начнем? – Кареев был светски оживлен. – Да, господа, удивительные эти создания – большевики! Решили издать, кого бы вы думали – Толстого! Полное собрание! Девяносто томов! Издание рассчитано на много лет. На много лет! Они рассчитывают! Перед моим визитом к вам я заглянул в дневники великого старца…
– Я перебью вас, Валентин Николаевич, – полковник ласково положил ладонь на коленку Кареева и уже серьезно начал: – Завтра утром к нам прибывает новая группа из Кенигсбергской школы в составе семнадцати человек.
– Но так же нельзя! – возмутился Кареев. – Только неделю тому назад прислана очередная группа. Сбивается ритм, ломается точно отработанная система доводки. И почему – Кенигсбергская? Наш поставщик – Варшава!
– Мы не будем обсуждать приказы командования, – сказал Бауэр.
– Что ж, не будем обсуждать, – обиженно согласился Кареев. – Давайте исполнять их. Только вместо доброй штучной работы – конвейер.
– В это лето, Валентин Николаевич, агентов понадобится много, – пояснил Вирт.
– Но много – не значит плохо!
– Не значит. Поэтому дело нашей с вами офицерской чести сделать нашу работу хорошо. Даже если это свыше наших сил.
– Фюрер призывает к этому всю Германию, – заявил Бауэр.
– Вот так обстоят наши с вами дела, Валентин Николаевич, – улыбнулся полковник.
– Ясно, – Карееву действительно все было ясно.
