Актуальные проблемы Европы №3 / 2016 полностью

Если рассматривать феномен ИГ с точки зрения эволюции института государства и механизмов власти, то история его успеха – это демонстрация возможностей того, как в современном мире можно оспаривать монополию существующих в регионе государств на применение военной силы, на территориальный суверенитет и конструирование национальных идеологий. Важно также, что феномен ИГ – это не только следствие дестабилизации региона Ближнего Востока или геостратегический проект, но и социологический феномен [Lia, 2015]. Провозглашение ИГ идеи создания «халифата» нельзя воспринимать в категориях исключительно архаизации политической реальности. Хотя большинство политиков и специалистов в области безопасности характеризуют ИГ как «варварское образование» или «средневековое государство», некоторые ученые небезосновательно увидели в феномене ИГ черты «революционного государства» [Walt, 2015]. Несмотря на то что в общественном дискурсе ИГ ассоциируется прежде всего с жестокими террористическими атаками и публичными казнями, оно представляет собой эксперимент в построении альтернативной модели государства и нации, выстраивая на территории Сирии и Ирака свои институты власти, бюрократический аппарат, систему социального обеспечения и налогообложения, с помощью которых оно демонтирует существующие общественные порядки и государственное устройство [Gambhir, 2015].

В этом смысле ИГ представляет собой революцию против нормативности западной государственности и общественного устройства, которая последовательно внедрялась на Ближнем Востоке после Первой мировой войны.

В подобном значении понятие «антизападной революции» восходит к работам Хедли Булла [Bull, 1985, p. 220–224], использовавшего его при описании борьбы бывших колоний против доминирования Запада в мировой политике – против монополии на определение соответствия других обществ универсальным критериям «западного сообщества государств».

Хедли Булл выделял пять этапов, или уровней, «антизападных революций» в XX в. На первом – шла борьба за международное признание (правовую легитимность). Наиболее ярко этот этап прошли Турция, Египет, Япония, Китай, которые добились восстановления и признания формальной независимости, но при этом продолжали рассматриваться как «подчиненные» по отношению к Западу страны. Второй этап – политический, когда бывшие колонии требовали не только признания равноправия государств de jure, но и свободы от политического доминирования бывших метрополий de facto. Третий уровень – расовый, борьба за отмену рабства и отказ от примата превосходства «белого человека». Четвертый уровень – экономический, противостояние западному доминированию в мировой экономике. Наконец, пятый этап – это «антизападная революция» в сфере культуры, выразившаяся в противостоянии западному культурному ориентализму: универсализации либерального понимания прав человека, принципов «хорошего управления» и т.д. Первые четыре фазы «антизападной революции», по Х. Буллу, хотя и были направлены против Запада и его доминирования, активно эксплуатировали западные концепции свободы, равенства, справедливого порядка, – тем самым по своей сути они представляли социально-политическую вестернизацию (отчасти это обусловливалось тем, что местные элиты, которые находились в авангарде политического процесса, были воспитаны в лоне западной культуры и ориентировались на западную цивилизацию). При этом в пятом уровне «антизападной революции» Х. Булл видел фундаментальные отличия, поскольку она становилась революцией «против западных ценностей как таковых» [Bull, 1985, p. 223] и, соответственно, ее последствия вели к росту конфликтности и разобщенности.