– Ладно, – согласился он, но не разговаривал со мной и отводил взгляд, а когда мы допили, сказал, что хочет вернуться в отель. Мы не нашли такси и целую вечность шли через кромешно-черные болотистые поля.
– Какого хера этот отель так далеко? Неужели нельзя было остановиться в городе?
Я старалась больше не извиняться, понимая, что иначе сделаю только хуже.
Когда мы наконец вошли в номер, он снял одежду и, не дожидаясь, пока я тоже разденусь, выключил свет. Я робко легла в кровать лицом к его спине, размяла ему плечи, погладила шею, а потом придвинулась, обняла и просунула руку ему под футболку.
– Перестань, – сказал он, не шевелясь. – Просто засыпай.
– Я не усну, пока ты на меня злишься.
– Я не злюсь.
– Если ты не злишься, почему мне нельзя тебя трогать?
– Я не хочу, чтобы ты меня трогала. По-твоему, это недостаточная причина?
– Конечно, достаточная, только давай все обсудим и уладим.
Я слышала его ровное, глубокое дыхание.
– Просто скажи, что думаешь, и все будет хорошо, – попросила я, но он не ответил.
Мне внезапно стало так обидно, что я отдернула руку, отодвинулась на свою половину кровати и заплакала – от раскаяния и сожаления о нашей испорченной поездке. Сначала я плакала тихо, но потом мокро захлюпала носом.
Я чувствовала, что он не спит, и то ли боялась, то ли надеялась, что он примется ругать меня за то, что я плачу и не даю ему уснуть, но он, все такой же напряженный и отчужденный, лежал спиной ко мне.
Я часто проводила ночи, скрючившись на полу в ванной. Я запиралась не чтобы от него защититься, а после того, как безуспешно умоляла его простить меня, поговорить со мной, перестать делать вид, что меня не существует. Иногда это продолжалось часами, и, чтобы наказать нас обоих за мое унижение, я запиралась и принималась себя резать.
Я представляла, как он постучит в дверь и скажет: «Что ты там делаешь? Пожалуйста, не порань себя».
Я хотела, чтобы он поступил так же, как один мой давний парень, – схватил меня за покрытые шрамами и коркой запястья, которые в то время были хрупкими и бледными, словно окостеневшие веточки, в упор посмотрел мне в глаза и сказал: «Обещай никогда больше так не делать».
Или хотя бы повел себя так же, как тот сотрудник универмага, что с отвращением отвернулся от меня.
Я тогда гуляла с подругами по магазинам. Мне было лет пятнадцать, и у меня был патологически высокий болевой порог. Как я ни старалась причинить себе боль, я почти ничего не чувствовала.
Тот человек прохаживался по залу и предлагал попробовать парфюм от
Я тоже протянула запястье, глядя на какое-то платье в перьях; мужчина подошел, чтобы прыснуть мне на руку духами, бережно отодвинул рукав и машинально нажал на распылитель. Когда он заметил, что брызгает на свежие порезы, было слишком поздно.
Он ахнул и с брезгливым любопытством уставился на меня. Я отдернула руку и натянула на порезы рукав. Их уже вовсю щипало. Я продолжила рассматривать одежду, чувствуя себя испачканной его осуждением.
Но Киран не реагировал. Он не реагировал, а я больше не могла резать себя с прежним ожесточением. Я ослабела, подсознательно берегла себя и уже не могла бездумно себя ранить, не боясь боли, которая была неизбежна при мытье и одевании в следующие несколько дней.
Внутри у меня все кипело, обрывалось и переворачивалось, а в каких-то двадцати футах он спокойно сидел у окна с книгой на коленях и курил – зыбкий горизонт невозмутимости и молчания. Когда я сжималась в комок, обнимая свое тело, которое винила во всем, что со мной происходит, в груди у меня нарастал огромный страх. В такие моменты я знала: если бы я могла стать еще меньше, еще ничтожней, если бы могла стать чище, то и он, и все остальные – о, все на свете – полюбили бы меня целиком и безоглядно.
Это знание, казавшееся очевидным и непреложным, как законы науки, как природа, как факт, что я обладаю телом, сводило меня с ума. Оно искрилось в мозгу, терзая близостью и недостижимостью, потому что по опыту своему я уже знала, что хотя и могу приблизиться к идеалу – считая калории, исключая углеводы, умножая приседания, – мои кости никогда не изменятся, а размер не уменьшится до вожделенного.
Я оставалась с Кираном не потому, что в наших отношениях хорошего было больше, чем плохого.
Для меня нет ничего лучше, чем проснуться среди ночи, протянуть руку и пробормотать: «Я так тебя люблю», и чтобы человек повернулся ко мне и так же сонно пробормотал: «И я тебя».
С этим не сравнятся ни наркотики, ни друзья, ни еда.
