— Руки назад, кисти вверх и согнуться в пояснице! — приказал прапорщик. — Ноги расставь, гнида, или прикажу стрелять!
— В чем дело, командир? — спросил Краб, выполняя указания. — Меня только что ограбили. Вы бы лучше воров задерживали, а не потерпевших!
Не подчиниться было нельзя — ситуация в стране такая, что мент может и «шмальнуть» из своего «Калашникова», не посмотрит, что вокруг куча людей. Прапорщик опасливо подкрался, ударил сапогом по внутренней стороне ботинок Краба, раздвинув его ноги еще шире, а потом защелкнул наручники на запястьях и резко поднял жертву за шиворот.
— Ты пока не потерпевший, — дыхнул чесноком и перегаром ему в лицо прапорщик, — а вот сейчас будешь…
И он резко ударил Краба коленом промеж ног, а второй — прикладом в спину. Краб заметил стоящего на пригорке Яшу Лепкина, который увидел, что Краба скрутила милиция, повернулся и стремглав бросился к своей «Ауди».
Краба притащили в отделение и бросили в «обезьянник». От удара приклада болел позвоночник, а что уж говорить про промежность… Наручники с него так и не сняли, а вот карманы обшарили и отобрали все то, что он так яростно защищал на рынке — мобильник и бумажник. Краб заикнулся было про опись, но пахнущий чесноком прапорщик врезал ему в зубы и пригрозил такую опись составить, что он за нее лет пятнадцать получит.
— Это что — героин, кокаин, оружие? — поинтересовался Краб, чувствуя, как рот наполняется кровью из разбитой губы.
— Соображаешь, — усмехнулся прапорщик, обшаривая его бумажник толстенькими и жадными пальчиками-колбасками.
Когда Краба бросили в «обезьянник», он взобрался на скамейку, чтобы отдышаться. Просидел за решеткой, между спящим ароматным бомжом и пьяной надоедливой проституткой, довольно долго. Сколько точно — сказать нельзя, часов ни у кого не было. Потом его вытащили за шиворот и потащили по коридору в какую-то комнату.
Усадили на стул, стоящий у стены, заломив руки в наручниках за его спинку. На два соседних стула посадили еще двоих каких-то небритых мужиков, видимо, тоже задержанных. Потом ввели понятых — испуганных пенсионного возраста мужчину и женщину. Появился и следователь — плюгавый мужичонка с маслеными глазками. Краб, который когда-то уже проходил через все эти процессы, догадался, что сейчас будет опознание. Он хотел поинтересоваться — а в чем, собственно, его обвиняют, но драчливый чесночный прапорщик поднес к его носу волосатый кулак и приказал заткнуться. Через минуту в эту же комнату вошел тот парень, что вытащил у него на рынке телефон и бумажник.
— Точно он! — закричал ворюга, тыкая в Краба своим длинным пальцем. — Вот этот на нас с пацанами напал на рынке и избил!
Краб, единственный из троих опознаваемых, был закован в наручники, поэтому догадаться, кого обвиняют, сразу мог бы и человек посторонний. Вообще процесс проходил с нарушениями по всем статьям, но Краб решил пока не показывать свои познания в процессуальном кодексе, а подождать немного, чтобы узнать — чем же закончится этот цирк. Он только сказал ворюге:
— Ты же телефон у меня вытащил и бумажник, а я тебя за руку поймал…
— Молчать! — заорал чесночно-похмельный прапорщик прямо в лицо Крабу.
— А где свидетели, что я у тебя что-то украл, ты, парашник? — нагло выкрикнул ворюга. — Я тебя предупреждал, что ты бедный будешь!!! Понял?
Прапорщик вытолкал воришку из кабинета и втащил главаря всей рыночной шайки с двумя фиолетово-синими фингалами под глазами. Понятые даже ахнули, увидев такого филина. Главарь тоже истерично свидетельствовал о том, что Краб прицепился к ним, невинно гуляющим по рынку пай-мальчикам, стал вымогать у них деньги, а потом начал избивать. Очевидно, от привычки крутить зубами всякие предметы главарь избавился надолго, потому что — то ли от проглоченной спички, или оттого, что Краб пнул его в живот — он постоянно морщился и икал.
Плюгавый следователь все показания «потерпевших» аккуратно записывал на листочках и глубокомысленно ухмылялся, поглядывая на обвиняемого, у которого на лице не было ни царапины, а все потерпевшие были в таком состоянии, словно их сутки крутили в центрифуге. Краб понял, что его откровенно „топят“, — ему и рта не давали раскрыть, а потерпевшие все сыпали обвинениями. Последним был Киря с барсеткой на вывихнутой руке, который сказал, что Краб, крутя ему руку, выкрикивал нацистские лозунги и в частности: „Бей жидов, спасай Россию!“
— Так вы, батенька, ксенофоб? — заинтересованно поднял голову от бумаг следователь.
— Какой он… этот самый… «фоб»? — возмущенно воскликнул чесночный прапорщик. — Здоровый, как бык! Никакой он не фоб, а притворяется только, чтобы в дурку загреметь, а не на нары!
Под занавес нарисовался и свидетель — тот самый продавец из контейнера, который тоже Краба опознал и потребовал возмещения ущерба — за поломанный утюг и разбитую микроволновку.
— Мужик, ну ты же видел, что они у меня телефон и бумажник вытащили, — не выдержал Краб.
— Ничего я не видел, — буркнул тот, опустив глаза, — я только драку видел…
