Кошка тоже раскачивается, от ужаса мордочка у нее становится зверино хищной. Ее ошалелые от страха глаза словно гипнотизируют П., а еще глаза детские – то есть глаза его собственных детей, Настены и Ежика. Была секунда, когда он, находясь уже метрах в девяти или даже больше от земли, вдруг увидел себя именно их глазами: отец лезет на березу спасать кошку.
Они толпятся там, внизу, вся семья, включая тещу и тестя, и кажутся отсюда меньше, чем на самом деле, а Настена и Ежик совсем крохотные, глаза их блестят в сгущающихся сумерках. Восторг, не что иное видил в них П. и от этого испытывает волнение, почти азарт. Он и не помнит даже, когда в последний раз влезал на дерево, лет тридцать назад, не меньше. А в детстве да, любил. В самом деле, странная была тяга – чердаки, крыши, деревья… Высота. Оттуда, сверху, все открывалось как-то иначе – сквер возле дома в городе, дребезжащие красно-желтые трамваи, прохожие… Страха не было. То ли жизнь недорога, то ли просто не задумывался о возможных последствиях. Или инстинкт самосохранения не действовал. Если вспомнить, по каким уступам и отвесам лазил, дрожь прохватывала. Сейчас бы ни за что…
А впрочем…
Как-то с Машей забыли дома ключи, обнаружили же, только вернувшись из гостей. Что делать? Недолго думая, он с лестничной площадки, через окно, по узенькому уступу, шажок за шажком, шажок за шажком, пальцами цепляясь за впадинки между кирпичами, вжимаясь грудью в стену, каким-то чудом дотянулся до лоджии, спрыгнул туда… А там уже через открытую, к счастью, форточку, как профессиональный домушник. Жена потом с ним неделю не разговаривала, рассердившись, – не ожидала от него. А о ней он подумал? А о детях? Седьмой этаж все-таки! А если бы?..
Что-то она такое бормотала, пока он лез по уступу, но он, как и в этот раз, будто не слышал. Верней, слышал, но словно откуда-то из другого измерения – вроде как к нему это никакого отношения не имело. Двор далеко внизу, голуби колготятся на крыше серой трансформаторной будки, на тротуаре, машина подъехала, из нее люди вылезают, достают из багажника сумки. Мысль: как не вовремя… А почему, собственно, не вовремя?
Когда он, уже внутри квартиры, отпер дверь, чтобы впустить жену, та была бледна и странно смотрела на него – словно в первый раз видела. Оказывается, она сразу убежала от окна на лестничной клетке (не могла смотреть) – и стояла возле двери в квартиру, бормоча: «Иди сюда, иди сюда!..» Это она его звала, чтобы он шел к ней, чтобы ничего с ним не случилось.
Он и дошел.
А еще она его очень строго и категорично предупредила: чтобы никому! То есть чтобы он никому никогда не рассказывал про это. Ни в коем случае! Что уж она такое имела в виду, налагая запрет? Он не стал расспрашивать – пусть, не очень и надо. И не рассказывал.
«Мура, Мура!..» – это уже П. кличет кошку, до нее рукой подать, еще чуть подтянуться. Внизу молчание, только шумное прерывистое дыхание Ирины Сергеевны. Несколько раз П. взглядывает вниз, на белеющие оттуда в сумерках лица, почему-то становится весело, хочется как-нибудь отчаянно пошутить – про парашют или, на худой конец, хоть зонтик, с зонтиком тоже можно прыгать. Но он сдерживает себя, чтобы не расслабляться.
Цель близка, теперь еще надо как-то ухватить кошку, которая вовсе не собирается так просто сдаваться: и без того страшно, а тут еще и протянутая рука (другой П. крепко сжимает опасно кренящийся под его тяжестью ствол). Кошка пятится, вся выгибаясь дугой, но и П. не отступает, тянет к ней руку и все повторяет ласково: «Мура, Мура…».
В конце концов Мура смиряется, и П. грубо схватывает ее за шкирку, прижимает к телу. А дальше – спуск, опасливый, долгий, который всегда, как известно, трудней, чем подъем. П. медленно, с трудом нащупывая ногами то одну, ту другую ветку, запутываясь в них и в собственных ногах, опасно оступаясь и чудом удерживаясь (шумные охи внизу), спускается. Острые коготки вцепившейся в него кошки болезненно царапают кожу.
Получается, однако, быстрей, чем подъем. Когда до земли остается метра полтора, он отрывает от себя кошку и дает ей спрыгнуть. Та уверенно приземляется на все четыре лапы и тут же ушмыгивает в кусты, во тьму, даже не мяукнув напоследок.
– Ну ты и… – произносит неопределенно Маша.
– Молодец! – Игнатьич нервно закуривает, а Ирина Сергеевна, бессильно опускаясь на брезентовый стульчик, благодарно смотрит на П. В глазах у нее поблескивают слезы.
(Крупный план: слезы на глазах Ирины Сергеевны)
И напоследок совсем уже мажорный финал.
– Ура! – ликуют и прыгают дети. – Папа спас Муру! Папа спас Муру!
– Ну и кто победит? – слышит он неожиданно совсем близко.
Это сосед, только что вошел в подъезд. Обычно они лишь молча кивают друг другу, ничего больше, а тут…
