Если бы теперь государь предложил мне должность, я согласился бы, все равно один в поле не воин, тем более что и в негласный комитет я никогда не входил. Потому-то забота Александра Сергеевича и уязвляла мое самолюбие. Друзей назначал сам император, а мне предлагалось довольствоваться тем, что за меня замолвят словечко министру. А еще я догадывался, что старый граф Строганов попросту хочет польстить мне, делая предложение изначально бессмысленное, ведь назначение товарища министра — прерогатива императора.
— Между прочим, это как раз Гаврила Романович и назвал нас «якобинской шайкой», — напомнил я.
— Гаврила Романович человек порядочный, глубоко порядочный. А что про вас не очень лестно отозвался, так исключительно из-за радения за дело. Уж больно молоды вы, опыта не имеете, это и смущает Гаврилу Романовича, — промолвил старый граф с большой озабоченностью в голосе.
Появился лакей и доложил, что Новосильцев ждет меня в павильоне.
— Позвольте откланяться, Александр Сергеевич. — Я поднялся из кресла.
— Ступай, голубчик, ступай, — сказал старый граф и, задумчиво кивнув на стол, добавил: — Всего тут…
И перевел вопросительный взгляд на Якова Ивановича.
— Четыре тысячи восемьсот сорок пять человек, — сказал тот.
— Да, вы говорили «почти пять тысяч», — кивнул я.
— «Почти пять тысяч дел» — это так, статистическая прикидка, — усмехнулся Александр Сергеевич. — А четыре тысячи восемьсот сорок пять человек — это живые люди, оказавшиеся в нечеловеческих условиях. И у каждого есть родители, у многих жены и дети. Все эти люди тоже несчастны. Вот посмотри…
Александр Сергеевич взял несколько папок, лежавших отдельной стопкой, и протянул мне. Яков Иванович вздрогнул и странно двинул руками, как если бы пытался остановить старого графа, но в последнее мгновение не решился. Последовавшие слова Александра Сергеевича объясняли реакцию штабс-капитана.
— Видишь? Здесь пять дел. Ими занимался Яков Иванович. Пять человек вернулись на свободу, для них закончился ад, в котором они оказались при попустительстве власти. Пять человек. Вроде немного. Но ты подумай! Пять жен обняли своих мужей! Дети приголублены отцами! А у многих и родители живы! Какое счастье для стариков! А все наш скромный друг Яков Иванович…
Штабс-капитан Репа замахал руками, застенчиво улыбаясь.
— Полно вам, полно, Александр Сергеевич! — воскликнул он. — Моя заслуга совершенно невелика! Вот вы! Вы настоящий спаситель!
По глазам Якова Ивановича я видел, что в действительности он доволен — очень доволен! — словами старого графа. И я подумал, что это как раз тот случай, когда в подобном довольстве нет ничего предосудительного. Дай бог каждому падкому на лесть человеку заслужить эту лесть столь благородным делом.
— Только вообрази. — Старый граф поднял одну из папок. — Несчастный томился в застенке только за то, что посмел посвататься к барышне против воли ее родителей. Папаша девицы упек его. Будь моя воля, я бы этого тестя самого месячишко в каземате подержал.
— Ну, в крайности не стоит впадать, — смущенно промолвил штабс-капитан.
Чтобы польстить Якову Ивановичу еще больше, я не спеша перелистал каждое дело и даже пробежал глазами документы. А затем вернул все пять папок ему, с чувством пожал руку и сказал:
— Слава богу, есть такие люди, как вы! И я обязательно подумаю над предложением Александра Сергеевича.
Я не кривил душой, я действительно завидовал Якову Ивановичу, потому что он делал благое дело, сознавал это и получал удовлетворение от содеянного. А я покидал кабинет старого графа с тяжелым чувством, словно сам и был виноват в несчастьях людей, чьими судьбами занимались Александр Сергеевич и Яков Иванович.
Но я твердо знал, что в первую очередь необходимо обуздать таких, как тот генерал, что истязал меня в своих владениях.
Николай Николаевич в шлафроке из китайского шелка принял меня в кабинете.
— Садись поближе к камину. — Он указал на кресло, а сам прилег на оттоманку.
Раны измучили меня, и я с большей охотой постоял бы, но возвышаться колонной над Николаем Николаевичем показалось неловко. Целую вечность с болезненной осторожностью опускался я в кресло. Новосильцев, заметив мои ухищрения и страдальческие гримасы, спросил:
— Что с тобой, братец?
— Пустяк, — махнул я рукой. — Последствия романтического свидания интимного, так сказать, свойства.
Николай Николаевич изумленно вскинул брови.
— Хотя, собственно, и не пустяк! Очень даже не пустяк! Именно потому и пришел я к вам с утра пораньше! Странная история приключилась со мною ночью! Я столкнулся с таким произволом! Надо бы положить конец подобному самодурству!
Новосильцев замахал руками:
— Помилуй, Воленс-Ноленс! Говори по порядку. Что стряслось?
Я несколько стушевался, сообразив, что не продумал заранее, как рассказать Николаю Николаевичу о случившемся. Впрочем, что тут голову ломать — пикантные подробности оставить за скобками и говорить о самом важном: о произволе и заговоре!
— Полицейские, Николай Николаевич, задержали меня и пороли!
— Как это? Что ты такого натворил?
— В том-то и дело, что ровным счетом ничего! Они учинили произвол…
