– Какому богу?! – не поняла Жаккетта.
– Как какому? – улыбнулась стянутыми губами Жанна. – У мусульман один бог. Аллах. Если будешь усердно к нему взывать, может и сможешь забыть, что предала свою веру и веру своих отцов!
– В–вы что, белены объелись? – заикаясь от возмущения, прошептала Жаккетта. – Ничего я не предала!
– Да что ты говоришь! – деревянно засмеялась Жанна. – И ты думаешь, что сможешь остаться христианкой среди мусульман? Шейх подарил тебе украшения, значит он обязательно возьмет тебя с собой, в свои земли. А там нельзя быть католичкой, нужно будет менять веру и переходить в ислам. Но тебе ведь все равно, правда? Раз шейх подарит белого верблюда?! И Иуда продал Учителя за серебро! Не мне тебя осуждать!
Жанна наотмашь хлестала словами съежившуюся под градом страшных обвинений Жаккетту, прекрасно зная, что на самом деле все не так черно–бело.
И не менее прекрасно сознавая, что будь она на месте Жаккетты, то при необходимости перешла бы в ислам без всяких терзаний, словно платье поменяла, объясняя это необходимостью и жизненными обстоятельствами. И совесть ее при этом даже бы не шелохнулась.
Но именно поэтому она беспощадно ставила Жаккетту перед выбором. Ведь у Жаккетты выбора не было.
Миллионы таких, как она, бессловесно гибли за веру, за слова, за идеи, которые несли им проповедники, для себя обычно оставляющие другой путь, куда менее тернистый.
И вера для Жаккетты не была платьем, которое можно было скинуть. В ее мире спокойно уживались все боги, которых она только знала.
Но сама она душой принадлежала католической церкви. Нерушимо.
Потому что вера – это верность.
Потому что родилась под сенью креста, а не полумесяца.
Выбирать для себя между верами она просто не умела. В ее голове такой выбор не укладывался.
Поэтому слова Жанны были страшнее телесных мук. Ее, Жаккетту, обвиняли в предательстве веры! Как Иуду!
Жанна, усмехаясь в душе, безжалостно отмечала все изменения на лице и в душе камеристки. Цель была достигнута – Жаккетта попалась на крючок.
– Я иду! – равнодушно сказала Жанна. – Найди мне покрывало.
– Я с Вами! – пересохшими губами сипло шепнула Жаккетта.
Она принялась снимать кольца и серьги.
– Ты что? – зашипела Жанна. – Зачем? Бери все украшения с собой, кто тебя бесплатно повезет?
– Это нехорошо… – тихо сказала Жаккетта. – Как будто я ворую.
– Да не воруешь ты! – Жанна силой опять надела Жаккетте кольцо на палец. – Это тебе шейх подарил? Значит, твое! Шевелись, времени мало!
Жаккетта перестала снимать украшения. Она съежилась на постели и невидящим взглядом смотрела в пол.
– Я пойду с Вами… – медленно сказала Жаккетта, вслушиваясь в себя. – Если Вы напишете то, что я скажу…
– Чем я тебе напишу? – взвилась Жанна. – Что–то выдумываешь, выдумываешь!
– В Вашей комнате есть и бумага, и чернила, и перо. Абдулла туда сам заносил, – так же медленно сказала Жаккетта. – Не напишите – не пойду. Умру здесь. Христианкой. И поклянитесь, что слово в слово запишите. Я дам вам распятие.
Жанна, чертыхаясь в душе, побежала за бумагой и чернилами.
Когда она вернулась, Жаккетта поднялась, и двигаясь словно во сне, сняла с шеи крестик. И вложила его в руку Жанне.
– Клянитесь! Пресвятой Девой клянитесь, она добрая, но за нарушение этой клятвы покарает. Я знаю.
– Пресвятой Девой клянусь, что слово в слово запишу то, что ты мне скажешь! – произнесла оробевшая Жанна, настолько серьезной и непохожей на себя была Жаккетта.
У нее сначала было искушение написать шейху от имени Жаккетты какую–нибудь гадость на прощание, но после клятвы желание улетучилось.
– Пишите!
Жаккетта встала у окна и, глядя на черный шатер во дворе, глухим голосом принялась диктовать:
– Господин мой! Извини, я ухожу! Мне было хорошо с тобой. Но госпожа Жанна говорит (Жанна поморщилась, – эта дура тут же выложила все – но клятва…) чтобы быть с тобой, надо менять веру. Я не могу. Мне будет плохо без тебя. Никто не говорил мне, что я грею сердце. Только ты. Спасибо. Победи своих врагов! Будь счастливым. Нитка Жемчуга.
Жанна безмолвно, слово в слово, написала письмо.
Жаккетта отошла от окна, взяла листок и положила на свой тюфяк. Достала из ниши в стене покрывало и для себя и для Жанны, и тускло сказала:
– Возьмите. Во время молитвы уйдем.
* * *
Сам побег совершился очень буднично, просто и неинтересно.
Беглянки дождались часа молитвы, и когда вся усадьба замерла на ковриках лицом к Мекке, на цыпочках прошли по двору, держась в тени стены, и вышли маленькой боковой калиткой.
Уже перед тем, как закрыть дверь, Жаккетта бросила взгляд на молящихся.
И увидела спину шейха.
«Ну повернись!» – кричало ее сердце. – «Почему твой Аллах и мой Иисус должны враждовать, когда нам хорошо вместе? Ты же мужчина, ты же сильный! Повернись, останови меня! Не нужна твоему Аллаху моя душа, но я–то тебе нужна, я ведь знаю! Я не хочу уходить! Повернись, останови меня!!!»
Жанна нетерпеливо дернула ее за руку.
Жаккетта опустила на лицо покрывало и закрыла калитку.
Слезы текли по ее лицу и капали одна за другой. В пыль. На красные шлепанцы.
* * *
Ты зашей мне ворот сердца, порванный рукой разлуки,
