– Главное, это не позволить арестанту взять что–либо с собой из дома: любая вещь может быть амулетом. И, обязательно, нужно первым увидеть колдунью, прежде чем она бросит на тебя взгляд – тогда она не сможет воспользоваться своими чарами.
Порхая серебряной вилочкой над салатом, Франсуаза вскользь заметила:
– А я слышала, господин Дюбуа, что некоторые отцы церкви не верят в колдовство…
– Всякого, кто не верит в колдовство и чародейство, Святой Отец объявил еретиком! – отрезал Балдуин.
– А почему же, несмотря на усиленную борьбу Ваших братьев по ордену с этим злом, оно все больше ширится и процветает? – насмешливо спросил шевалье Филлипп, поправляя роскошный пояс.
– А потому, что нет числа козням Сатаны и многие души, горящие греховными желаниями, прельстившись его посулами, встают в ряды нечестивого воинства и имя им Легион! Как же не радоваться Врагу Человеческому, если некоторые человеки больше думают о красе одежд, нежели о спасении души?! – воинственный вид монашка говорил, что он считает свою сутану более весомой в этом мире, чем все придворные наряды собравшихся щеголей.
От его страстных слов «некоторые человеки», особенно дамы, заметно смутились.
– Когда пастырь пасет свое кроткое стадо на зеленых лугах, злые волки, затаившись в оврагах, готовы разорвать агнцев на части. Но верные пастушеские псы вступают в бой с серыми хищниками и, самоотверженно охраняя стадо, дают ему возможность мирно пастись на тучных угодьях в достатке и сырости. Так и пастыри духовные хранят свои стада божьих душ с помощью нас, Псов Господних, и нет ноши почетней этой! – перешел на язык образов Балдуин.
– Святые слова, святые слова! – лицемерно подхватил шевалье Филлипп. – Но скажите мне, брат Балдуин, слышали ли Вы об аррасском деле? Лет этак тридцать назад оно было. Я упомянул о нем, потому что немного в курсе тех событий…
– Очень мало… – насторожился монах.
– Я Вам расскажу. Я знаю об аррасском деле, потому что тогда пострадал мой родственник по материнской линии господин Пайен де Бофор. Ему тогда было семьдесят лет и его (в числе прочих знатных и богатых людей города) обвинили в колдовстве. Его – человека, который на собственные деньги основал три монастыря и среди нашей, довольно легкомысленной родни отличался особым благочестием и глубиной веры!
– Дьявол могущ и умеет совратить даже благочестивые души… – спокойно сказал Балдуин.
– Возможно… Но вслед за де Бофором арестовали почти весь городской магистрат. Жизнь в городе замерла: горожане боялись и носа высунуть. Аррас объезжали стороной, как зачумленный! И все эти страсти свалились на город благодаря показаниям одной распутной девки и одного аббата, стукнутого еще в детстве по голове. Чтобы скончаться в своей постели, дядюшке Бофору пришлось отдать все свое состояние. Поубавились денежки и в кошельках остальных. Так может, все их преступление было только в их богатстве? – шевалье Филлипп поигрывал столовым ножичком и, нехорошо усмехаясь, смотрел на монаха.
– Не нам судить деяния Господа и слуг его! И пусть пострадают десять невинных, но не уйдет от кары один виноватый, ибо от рождения страдание – удел наш земной! – пошел пятнами Балдуин, с ненавистью глядя на шевалье.
Тот бросил ножичек на скатерть и небрежно заметил:
– Конечно, конечно, но дядюшка заплатил восемь тысяч ливров штрафа и четыре тысячи ливров персонально герцогу Филлиппу Доброму, который держал руку на пульсе этого процесса. А процесс вышел, кстати, вышел преинтереснейший! Дело вели инквизитор брат Жан и юрист Жак Дюбуа – я это знаю, потому что с детства питаю слабость к запоминанию имен и фамилий. Многие заключенные добровольно признали свою вину, но потом случился небольшой конфуз: когда грешников приговорили к смертной казни, они в один голос кричали, что вышеупомянутые господа обещали им полное прощение в обмен на признание вины. Их, разумеется, сожгли… господин юрист не приходится Вам родственником?
Балдуин Дюбуа резко встал и, с грохотом отодвинув кресло, звенящим голосом сказал:
– Госпожа Жанна, я прощаю этого человека, потому что он не ведает, к т о сейчас говорит его устами, но я покидаю Ваш дом, ибо в моем лице оскорбляют Святую Инквизицию!
Гости оцепенело замерли.
Жанна, испуганно моргая, хотела что–то сказать, но монашек уже развернулся и с каменным лицом пошел к выходу.
Шевалье Филлипп улыбнулся дамам, опять взял ножичек и, спирально срезая кожуру с груши, заметил в пространство:
– Не всем правда по вкусу…
Балдуин никак на это не отреагировал и исчез за дверью.
После такого скандала разговор как–то не клеился, и гости быстро разъехались.
От переживаний у Жанны разболелась голова.
Выпроводив последними Франсуазу и шевалье Филлиппа (мысленно желая последнему шлепнуться по дороге в грязь с головой), она поднялась к себе в спальню и села в кресло у горящего камина.
Жаккетта осторожно разбирала ее прическу, вынимая шпильки и гребни, а затем принялась легонько массировать голову, прогоняя боль.
