Виктор Шнейдер, Кирилл Гречишкин
Акынская песня с прологом и эпилогом
Жизнь - театр. Люди в нем - актеры,
И каждый не одну играет роль.
В. Шекспир. Венецианский купец.
За то и будут они вкушать от плодов путей своих и насыщаться от помыслов их. Потому что упорство невежд убьет их и беспечность глупцов погубит их.
Книга притчей царя Соломона.
Пролог
Опять весь мир вокруг - актеры,
А мы с тобой - простые зрители.
М. Щербаков.
Случилось так, что мы - Шнейдер Виктор Миронович и Гречишкин Кирилл Сергеевич - наскребли денег всего на одну кружку пива. Распивать ее было бы смешно и глупо, и мы просто стали смотреть сквозь нее на мир. Преломляясь на ее гранях, все наши знакомые, друзья, пейзажи и события предстали перед нами в несколько новом виде.
И мы сказали: напишем повесть. Нет, даже не повесть, а так - акынскую песню, девиз которой - что вижу, о том пою.
И мы сказали: пусть не будет в ней вымышленных персонажей, но пусть герои не будут и двойниками своих прототипов.
И мы сказали: в нашей повести нет места политике.
Но мы сказали и: все произойдет за месяц до танков.
И еще мы сказали: за работу.
И поставили в центр повествования нашу пивную кружку.
Нам было смешно, пока мы писали.
Нам было грустно, когда мы читали.
Нам было страшно, когда стали сбываться разные придуманные нами эпизоды.
Но даже когда почти все сбылось, мы собрались, чтобы дописать последнюю главу. И один из нас сказал другому, протягивая гитару: "Сыграй - лучше думается. "
Задребезжали струны...
- 1
В доме шло веселье...
М. Щербаков.
Задребезжали струны. Аркаша вышел, почти не демонстративно, и стал растапливать печку. У него, разумеется, ничего не получилось, но первый блин - всегда комом, так что хорошо еще, что не сгорела вся дача. Промучившись с дровами несколько минут, он пошел звать на подмогу Сида. Сид с кислой миной курил на крыльце. Ветер, такой злой, что холодно было даже деревьям, продувал его насквозь. Аркашу пробрал мороз от одного вида этого посиневшего лица и рук...
- Не холодно?
Сид, не поворачиваясь к Аркаше, пожал плечами.
Из-за времянки появился Барковский:
- Сид, хадзиме!
Не вынимая сигареты изо рта, тот перемахнул через перила, поклонился и встал в стойку. В ожидании потехи на крыльце столпились девицы.
Схватка длилась не более минуты.
- Матэ!
- Суру матэ! - что в переводе, очевидно, означало: "Ладно, пошли в дом, простудимся. "
Тем временем за стенкой Санек запел. Пел он отвратительно - фальшиво, скрипучим голосом, а играть и совсем не умел. Но репертуар у него был хороший - Окуджава, Галич, Щербаков, - и исполнял он его с душой, понимал, о чем эта песня. И о чем бы она ни была - непременно о себе и "о нас, сволочах":
Ах, оставьте вашу скуку,
ваши нудные разговоры, снобизм и напускную зевоту. Gaudeamus! Веселитесь, пока молоды! Что вас заботит? Заморочки в институте? Двухчасовые очереди к пустым прилавкам? Слухи о погромах?
Я не верю в вашу муку...
... Повернитесь вы к окошку,
Там...
чудесный пейзаж, великолепная погода... Чего еще нужно? Но
... уходит понемножку
Восемнадцатый февраль.
И не февраль никакой, а жизнь. Жизнь уходит. Месяц за месяцем, день за днем... Какие наши годы? А сколько уже потеряно:
Я скатился со ступенек
Был букет, остался веник.
Был отец - осталась память. Были мечты о биофаке и высокой науке остались они же, плюс ненавистный технический вуз. Был Джексон. От него осталась песня - вот эта, про восемнадцатый февраль, да та, которой он как раз его - восемнадцатый - и дарил. Что ж, мадам,
Вновь меня сшибает с круга,
Восемнадцатой подругой
Вы мне станете едва ль,
да и ему не стали. Только Джексону - потому что у него это место давно занято, разве что сто восемнадцатой, если пожелаете... А я вот как раз наоборот - не набрал предыдущих семнадцати. Но я отрабатываю, тороплюсь. То же и в остальном. Gaudeamus! Веселюсь, пока молод!
Вот такой не по злобе я...
Хотя противно все это, если посмотреть. И тошно - что
... прикинулся плебеем,
Романтичный, как Версаль.
А тонуть я буду в спирте...
Это, видимо, единственное спасение. Хотя, конечно, утонуть себе не позволю... Да и что это я, в самом деле? Жизнь прекрасна. Способный студент, удачливый, неглупый, такие друзья, семья...
А зачем же нам тоска-то?
А весна уже близка так...
Это я от вас, видно, заразился. Сидите такие скучные - аж сердце кровью обливается, но
Я все раны залатаю,
Я растаю, пролетая...
По-ле-чу-у! В неведомые дали полечу, где никто-то меня не знает... А может, туда, где Джексон. Там тепло, апельсины, биофак, высокая наука. А пока, пусть и в октябре, раз уж на дворе осень,
Я дарю вам, золотая,
Восемнадцатый февраль.
- Так выпьем за Джексона!
Его поняли. И поддержали.
- За Джексона! Стоя! До дна!
Хотя он, конечно, собака, и недостоин, и кому он там нужен, кто его там будет любить в десятую часть того, как здесь? Там даже бабы не такие. Везде одинаковые, а там - другие... Зато противогазы бесплатно выдают...
И тут из маленькой комнаты появляется Сема (как он в ней очутился-то? ).