Саттар-ота насупил брови, чиркнув спичкой, зажег трубку. Помолчал, пуская сизые клубочки дыма, потом приподнял веки, сморщенные, похожие на ореховые скорлупки.
— Прежде и Раджаб так думал… — Дед посмотрел на Раджаба. — Может, ты расскажешь ему, как красную чалму заслужил? Ведь такую награду по завещанному издревле обычаю жители кишлака не всякому дают. А только искусным чабанам. Если наградили тебя красной чалмой — по нынешнему считай, «Знак почета» получил.
— Ему все лето с нами быть, сам увидит, — сказал Раджаб.
— Э-э, брат, тут дело тонкое, — протянул дед, загадочно прищуриваясь. — Все надо знать: в какое время где пасти овец, при каком ветре в какую сторону их гнать — вниз ли по склону или немного вбок. А стрижка сколько хлопот доставляет!..
— А я получу чалму, дедушка?
— Поглядим на тебя… — уклонился дед от прямого ответа. И задумчиво добавил: — Ее нелегко заслужить, чалму-то красную…
— Если признаешь свою работу настоящей наукой, — вставил Раджаб, и все трое рассмеялись.
— Бытует поговорка в народе: «Дехканин отдыхает зимой, а чабан — если только больной». Верная это поговорка, — сказал Саттар-ота, разгоняя ладонью запутавшиеся в бороде колечки дыма.
Раджаб вдруг заерзал и, отогнув угол кошмы, стал ворошить солому.
— Подтекает под брезент. Штаны мне замочило, — пробурчал он.
Палатка колыхалась и хлопала от ветра, словно ее стегали снаружи тугими плетками. Намокнув, она отяжелела и вогнулась внутрь.
— Видно, края вкопали неглубоко, — заметил дед, выбивая трубку о конец посоха, и, крякнув, поднялся с места. — Видишь, внучек, даже палатку поставить как следует — дело мудреное.
Саттар-ота и Раджаб надели брезентовые плащи с островерхими башлыками и выбрались наружу. У Анвара не было плаща, поэтому он остался в палатке. Но чтобы не сидеть без дела, он решил отделить взмокшую солому от сухой. Слышно было, как снаружи возятся дед и Раджаб, накладывают на края палатки глину и дерн.
Над самой головой что-то оглушительно треснуло — будто переломилось толстое бревно. Анвар вздрогнул и посмотрел вверх. Но палатка была цела. На мгновенье степь озарилась так ярко, что глазам стало больно. И снова сделалось темно. Темнее прежнего. За палаткой послышался топот ног. Анвар отдернул полог и выглянул наружу. Крыша овчарни была окутана паром и белесым дымом, будто на нее спустилось с неба целое облако. По перекладинам навеса, на которых лежал камыш, присыпанный землей, бегали юркие язычки пламени.
Овцы лезли друг на друга, истошно блеяли, метаясь от одной стены к другой. Раджаб и Саттар-ота руками и коленями толкали их к выходу, что-то кричали. Но все стадо кружилось по двору, словно чай в стакане, размешиваемый ложкой, и ни одна овца не отваживалась ринуться в открытый проем. Животные боялись темноты, наступившей среди дня, и хлещущего розгами ливня.
Анвар побежал на помощь. Он что есть духу закричал:
— Суллон! Суллон! Такку! Такку-у!
Откуда-то прибежал Суллон, мокрый и запыхавшийся. С разбегу перемахнул через изгородь. Чуть ли не по спинам ошалелых овец добрался до вожака, вцепился когтями в его косматый хребет. Козел взревел. Сильно оттолкнувшись ногами, перелетел через несколько овец, упал… и, сильной грудью расталкивая обезумевших овец, протиснулся к выходу. Стадо, будто горный поток, устремилось за ним.
Суллон, не больно кусая за курдюки, стал торопить остальных овец. Когда все овцы были выдворены наружу, он снова вернулся в овчарню, проверить, не остался ли там какой-нибудь обезумевший с перепугу ягненок. Вдруг перекладины треснули… крыша плавно поползла вниз и рухнула. В воздух взметнулся оранжевый столб искр, и его тотчас слизнуло ветром.
— Сулло-о-он! — закричал Анвар и побежал к овчарне.
Тут же подоспели Раджаб и Саттар-ота. Обжигая ладони, они стали хватать тлеющие бревна и швырять в лужу. Оранжевые огоньки сердито шипели и, окутываясь паром, гасли.
Суллон выполз с противоположной стороны. Он волок задние лапы и тихо жалобно повизгивал. Увидев людей, уткнулся мордой в мокрую землю и глухо застонал, совсем по-человечьи. Шерсть на его загривке тлела. Саттар-ота наклонился, приложил руку к обожженным местам и погладил пса по голове.
— Эх, Суллон, Суллон… Что же ты, а!.. — вздохнул он.
Раджаб присел, ощупал собаку.
— Мучается, — проговорил он еле слышно.
Саттар-ота промолчал, насупил брови.
— Мучается пес-то, пристрелить надо, — повторил Раджаб, не решаясь взглянуть на старого чабана.
Тот отвернулся и, не сказав ни слова, сутуля спину, будто под тяжелой ношей, быстро зашагал в поле, в сторону сбившихся в кучу овец. Он не хотел, чтобы это произошло на его глазах.
Раджаб, сидя на корточках, смотрел на лежащего пластом пса. Щеки парня были мокры. То ли капли дождя блестели на них, то ли слезы. Анвар стоял рядом, не зная, что делать, только растерянно моргал и шмыгал носом. Суллон иногда приоткрывал глаза и тихо скулил. А дождь все хлестал и хлестал землю тугими прутьями. И казалось странным, что при таком ливне могла заняться пламенем крыша от угодившей в нее молнии.
