Ольга пугала его в последнее время. Она осталась преданной женой и аккуратной хозяйкой, но что-то в самих её движениях, в том, как она смотрела вдаль, шевелило в нём жалость, скорбь и страх. Он по-прежнему приписывал это беременности, в глубине души понимая, что не в том причина.
– Петя, – расчувствовалась Наталья, – ты переживёшь и это. Всевышний наделил нас великой силой.
– Отличная отговорка, – не выдержала Елена. – А вы самоубийц спрашивали, помог ли он им?
– Жизнь продолжается дальше, нам нужно только научиться существовать в этом мире, мы можем ведь…
Пётр умолк, и каждая из трёх женщин догадалась, почему. На противоположном берегу, беспрестанно чертыхаясь, бранясь и дико хохоча, катилась толпа. Люди в ней возбуждали не сострадание, хоть и были одеты в тряпьё, тощи и грубы, а отвращение, ядрёную смесь ужаса, непонимания и жалости. Все те, кто раньше тихо сносил бедность, диктат и безысходность, глуша это в водке или уличных побоищах, получили теперь право выбора своего пути. И они выбирали. То, что годами накапливалось в их израненных закостенелых душах, выливалось теперь в кровавые расправы над мелкими ворами, прелюбодеями или неудачливыми богачами, попавшими к ним. Бедняки пытались выплеснуть черноту, обиды и недомолвки глумлением над такими, как сами – полуживыми – полумёртвыми.
Впереди толпы, спотыкаясь и беспрестанно валясь назад, плёлся израненный человек, лицо которого походило на кусок сырого мяса. Он мычал что-то и пытался вырываться из цепких объятий ведущих его пропойц. Видно, жажда жизни, путь даже покалеченной теми, кто не имел на это права, ещё теплилась в нём. Толпа со звериным рычанием смотрела, как кровоточащего человека подвели к реке, жестоко избили уже и без того растёртое ударами тело, потом выстрелили в него и спихнули в обрыв, на лёд. Этого показалось им мало для насыщения, и они, загораясь от каждого неосторожного слова, начали ругаться между собой.
В продолжение этой сцены Пётр порывался скрыться, но что-то извне приказывало ему стоять на месте, отворачиваясь. В душе его плавало столько боли и негодования, что он не мог справиться с ними, просто стоя на месте и дожидаясь помощи от спутниц. Но они сами были преданы власти внутренних порывов, рождающихся по велению реального мира. Наталья, плача, отвернулась сразу после начала драки, Ольга же с каким-то отупением видела всё, но едва ли думала о том человеке. Елена же понимала, что происходит, но не чувствовала этого. Весь мир стал для нее облаком пепла.
– Мы думали тогда в молодости, что наше счастье только начинается, что впереди нас ждёт нелёгкая, но прекрасная жизнь, наполненная и болью, и радостями. Могли ли мы предположить, что земля под ногами расколется надвое, что пик счастья закончится ещё до того, как мы его осознаем? – (при этих словах Наталья жалостливо сморщилась). – Мы всё ждали чего-то, предугадывали, а судьба всё решила, нас не спросив. Люди, нет, не люди, назвать этих существ так я не в силах, будут издеваться над себе подобными, выплёскивая тем самым собственную боль, чувствуя облегчение из-за того, что плохо кому-то ещё, а не только им, – медленно отчеканила Ольга.
– Это называют звериной жестокостью, – впервые раскрыла рот Елена, – но на самом деле она истинно человеческая… Иногда я жалею, что человек наделён разумом. В мире животных всё подчинено тайному смыслу, не бывает бессмысленных убийств. Лев никогда не будет просто так, из-за того, что ему это нравится, нападать на антилопу. Но человеку нравится рвать и резать. Цивилизация всё перевернула, стёрла инстинкты и границы, сделала жизнь отдельного человека бессмысленной на фоне великих политических событий. Но кому они нужны? Кому, зачем?
Она говорила спокойно, но от её слов у собравшихся мурашки бежали по коже. Елена изрекала из сундука тяжких дум самые острые слова, самые злободневные, ранящие мысли. И озвучивала их с таким серым лицом, что подавляла остатки счастья у слушающих её.
– Жизнь не может течь так, как мы её задумали, – прошептала Наталья, закрывая рот рукой. Глаза её не останавливались на одном предмете, бегая. – Мы должны учиться этому, если, подобно многим, до сих пор не умели. Наши родители не научили нас. К чему знание античной истории, если мы не можем пережить крах? Эпоха наша сумасшедшая, и мы теряем рассудок из-за неё, потому что мы дети своей страны, своего времени, дети неги и безделья…
– Не только высшие слои общества сейчас страдают, – заверила её Елена.
– Мы слишком погрязли в дурных мыслях, – попыталась протестовать Наталья. – Мы слабы.
– Да… – невесело вмешался Пётр, подёргиваясь от холода.
– Молодым хорошо, – продолжала Елена, едва слыша остальные голоса, и говорила так, словно прожила на этом свете несколько веков, – они ещё могут приспособиться, а мы ничего не можем, только разглагольствовать… Мы закостенели и сами не поймём в чём. Все ли такие? Мне плевать, кто у власти, главное, что темень теперь не только из-за отсутствия электричества. Она в наших головах. Дым, ветер, туман…
