– Кто те женщины на поле? – спросила она у глуховатого кучера, уже проехав мимо работниц.
– Знамо кто – девки крестьянские! – ответил он лающим басом.
– А почему там одни женщины?
Кучер посмотрел на неё, как на глупую гимназистку.
– Так мужичьё не войну согнали.
– Боже… – вырвалось у Елены.
Было естественно, что на службу уходят дворяне, но крестьяне… Их жизнь и так была похожа на беспросветный день.
– А кто же хлеб выращивать будет? – Павел на её коленях беспокойно заёрзал.
Кучер зло усмехнулся.
– Это вы у своих министров спросите.
Он жестоко сплюнул на землю и тихо выругался.
Остаток пути Елена молчала, ребёнок, словно почувствовав настроение матери, не вертелся, а только озирался кругом прозрачными глазками.
– Ты когда – нибудь хотел иметь право голоса, чтобы тебя спрашивали, уважали? – опасливо спросила Елена хмурого кучера снова.
– Оно бы неплохо, – рассудительно ответил тот, мгновенно подобрев, – да шибко не верится, што мне такое право даст кто-то. Я уж лучше сам, помаленьку.
– Но ты должен бороться, для тебя тогда лучше будет. Сам решать свою судьбу сможешь.
Кучер мечтательно зажмурился и покачал головой.
– Так с чего вы, барышня, взяли, что жизнь лучше будет? Могёт, она ещё хуже и будет. Кто его разберёт. Я уж лучше то, что имею, получше постерегу.
– Нет, Кузьма. Должно лучше стать. Сколько русский народ выстрадал, должен он хоть когда-нибудь оказаться счастливым… после войны что-нибудь обязательно изменится.
Кузьма, раскрыв рот, в котором уже не было нескольких зубов, слушал Елену. Как странно смотрелись они вместе! Беленькая барышня с тоскливыми глазами и кучер, не отмытыми от грязи руками водящий по седеющей щетине на худом лице.
– А что, нравится тебе Государь, Кузьма?
– Хе, что нам до него, барышня? Он себе сам, мы себе сами. Не могёт же он за всеми приглядеть. Каждый себе сам царём должен быть. Ничего он нам хорошего не сделал, если так посудить, – закончил он не совсем логичный монолог.
Елена ответила ему примятой улыбкой.
Хмуро развернулось лето 1915 года. От Александра приходили редкие рваные письма. Ни разу он не написал о том, что мечтает обнять её и сына, что скучает, надеется и верит. В письмах он расхваливал командиров, упивался доблестью русских солдат и ни минуты не сомневался, что эту войну Россия выиграет, словно не было в ней замешано других стран. Муж оказался строптивее, чем Елена надеялась.
Часто, получая эти послания, она расстраивалась. Именно тогда она впервые поймала себя на мысли, что считает свою жизнь пресной именно из-за того, что муж не сдавливает её своей мощью. Будь он злым, Елена жила бы с надрывом, страдала, и через своё страдание, возможно, повзрослела бы. Вообще же её участь казалась ей самой мелодрамой с незначительными страстишками. Неохотное признание этого оставляло в душе налёт досады. Елена, начиная думать о своей теории, чувствовала себя обезумевшей барынькой и скрежетала зубами с досады, потом решала, что выглядит глупо, и останавливалась. Поэтому сейчас, не зная, что будет делать после войны, когда Александр вернётся, Елена чувствовала себя попавшейся в свой собственный капкан.
Однажды она пожаловалась отцу и получила в ответ недовольный взгляд и искривлённый рот.
– Брак – священное действо, и ты не можешь пенять богу за то, что несчастлива. Это твой долг. Брак ради продолжения человеческого рода, а не для того, чтобы тебе жилось весело и комфортно. Тем более – что есть любовь? – философски послал он вопрос небу, закатив глаза к роскошной люстре. – Сколькие женятся по любви, потом разочаровываются и живут по необходимости…
Аркадий Петрович был слегка озадачен диалогом с дочерью, ведь попросту не знал, что говорить. Но сказать нужно было, иначе пострадал бы его авторитет. Но дочь с суровым осуждением смотрела на него, и, стоило только ему закончить, безапелляционно произнесла:
– Я вышла замуж не по любви, и что, моя семья образцова? Я очень счастлива, отец? – с отчаянной мстительностью и желанием сделать больно этому ухоженному человеку, прямо сидящему на резном стуле и произносящему истины так, словно стал уже властелином всех душ и судеб, спросила она.
В тот раз Аркадий Петрович не нашёл аргументов, чтобы продолжить спор с замёрзшей психикой дочери. Он пожал плечами и решил, что она становится истеричкой.
В то время Елена начала вспоминать некоторые неприятные моменты из занесенного годами детства. Эти видения казались неправдоподобными, припорошенными мистикой и фантазиями, изменившими то, что было на самом деле. Однако Елена верила им, поскольку не могла придумать всё от начала до конца.
