Елизавета Петровна всеми силами старалась скрыть изумление, увидев племянницу в сопровождении Алексея Нестерова. Та романтичная история, казалось, давно уже должна быть погребена в дебрях прошлого и выплывать на свет в моменты ностальгии и грусти, а ещё лучше – при вступительных аккордах к неизменно печальному русскому романсу. В такие минуты хочется вспомнить то, что не сложилось, и позволить себе слезинку. Каждому иногда кажется, что он мог бы… мог бы.
Елена была смущена не меньше Елизаветы, да и Алексей не выглядел победоносно. Одно дело было говорить (и свято верить!), что оторвалась от лицемерных правил, что они больше не закон для тебя, но совсем другое – видеть лицо любимой тёти и краснеть, понимая, как пошла вся мизансцена. Впрочем, Елизавета недаром считалась великолепным дипломатом, и, вздёрнув брови до линии волос на лбу, быстро совладала с собой и снисходительно пригласила гостей к столу.
– Как Павлуша вырос! – Елизавета Петровна, родив четверых детей и проводя дни в заботе о них, всё ещё недоумевала, когда они успевают становиться взрослыми.
После нескольких минут замирающего разговора Алексей тактично ушёл на прогулку с Павлом.
– Ленушка, что это ты выдумала? – быстро, с тонущим страхом спросила Елизавета, которой всё это время было очень сложно сдерживать эмоции. – Я понимаю всё, но ты замужем! Ты подумала о своей семье, о репутации? Ты что, решила, как актриски, жить с тем, кого любишь? Это же скандал! О господи, ну и время настало, как хорошо, что твоя матушка не дожила до этого!
– Лиза, Лиза, прошу, перестань! Ты мне сердце режешь, родная, пожалуйста!
– Но как ты собираешься жить? Александр знает?
– Да, он согласен на развод, но сейчас ему не до этого.
– Развод? – спросила Елизавета так, словно увидела призрак. – Позор для семьи…
– Для семьи? – странным тоном переспросила Елена. – Опомнись, дорогая, никакой семьи у нас нет, да и не было. Так что не стоит терзать себя.
– Как это нет, что ты говоришь такое?
– Нет. Мы с отцом, ты с отцом… мой брак… Разве ты не видишь? – в словах Елены чуть слышно пела горечь.
– Ленушка, не надо, не говори так!
– Нужно уметь признавать правду, Лиза, даже если она тебе не нравится.
– Боже мой, – Елизавета закрыла рот ладонью. – Эти аресты, убийства, Фридрих ходит сам не свой. Все боятся, а ведь хотели революции! И только выскочки, которым нечего терять, на коне. Мне страшно, Ленушка, так страшно…
– Да чего бояться? Это неизбежно. Потом всё успокоится, не мучь себя понапрасну.
– И Клавдия…
– Что с ней? – Елена вскинула голову.
– Я не знаю, что с ней творится… Приходит из гимназии, огрызается, с нами почти не разговаривает. Что-то недоброе грядёт.
– А остальные? Как мальчики?
– Николай и Ваня пока малы, их интересуют только игры. Если они и понимают что-то, в бездну не бросаются. Сейчас так легко рухнуть туда… Дух свободы всех с ума сводит. Хотя у них в гимназии пока всё спокойно, никого не смещали.
– Всё образуется, Лиза.
Две женщины немного помолчали, потом Елизавета возобновила тему, от которой так хотелось уйти Елене.
– Ленушка, но как ты всё-таки расскажешь отцу? Он не позволит развестись, – и, подумав, стоит ли сообщать о похождениях брата, всё-таки добавила, – он сейчас за границей, с какой-то вертихвосткой, которая тянет из него деньги. Он писал мне, жаловался… – Елизавета не могла не поделиться секретом.
Елена помолчала, потом безразлично вздохнула.
– Меня это не интересует.
Елизавета вновь испытала испуганное удивление. Елене не понравилось, что глаза тёти при последних словах предательски округлились. Было привычно видеть страх в себе, но не в других. Это резало, Елена не могла смотреть на то, как родной человек мучается из-за неё. Такова уж была Елизавета Петровна – волновалась за всех своих родных, даже за тех, кто ранил её. В ней была потребность прощать и смиряться, с точки зрения христианской морали она была истиной добротой. Но в жизни зачастую нужно не это, а сила духа и способность не впускать в свой дом тех, кто не дорожит тобой. А Елизавета Петровна впускала, плакала из-за сор, устраиваемых братом, и искала его, чтобы первой попросить прощения. «Конечно, уметь прощать – великое качество, но… Когда тебя топчут, стоит подумать, что и в Библии всё далеко не так категорично, как кажется», – размышляла Елена, возвращаясь в свою комнату и с нежностью гладя знакомую мебель.
Они сняли квартиру недалеко от центра Петрограда. Большое помещение нисколько не нравилось Алексею, но восхищало Елену простором и солнцем, затапливающим её в закатные часы. Он с презрением называл это «роскошью», видимо, имея в виду свою излюбленную тему пропасти между богатыми и бедными, но с печалью добавлял при этом:
– Мне страшно даже на паркет ступить. Он совсем как в Зимнем дворце, сам по себе произведение искусства… Хотя я привык к этому за время обвала на меня наследства и сношу, как должное, а отучиться не могу. К комфорту быстро привыкаешь, вот в чём беда. Мне интересно, стало бы в мире меньше мерзости, если бы люди послушались великих мыслителей и начали презирать материальное?
