Шесть часов. Впервые за много месяцев я не почувствовал, как пролетело время. Раньше такое случалось, когда я занимался каким-нибудь сложным делом. На короткое мгновение меня охватили пьянящий восторг и возбуждение. Поиск решения подействовал как успокоительное, застарелая глухая боль ненадолго отступила, я ощутил прилив энергии. Так тому и быть – я пообщаюсь с Жонкьером, раз уж разговор с ним является частью успешного лечебного метода.
Во время ужина все места за нашим столом были заняты. Мадам Рувр выглядела совершенно безмятежной: очевидно, сцена, невольным свидетелем которой я стал, нисколько ее не расстроила. Или все дело в умело наложенной косметике? Она улыбалась и разговаривала с нами с естественной непринужденностью хозяйки светского салона. Ничто не предвещало беды. Вильбер поинтересовался, как себя чувствует Председатель, и она ответила: «Начинает привыкать, ему нравится „Гибискус“».
– Думаю, он немного скучает, – вмешался Жонкьер.
– Вовсе нет.
– Значит, он – счастливое исключение из общего правила, – хмыкнул Жонкьер и посмотрел на меня, как будто хотел призвать в свидетели неискренности мадам Рувр. – Спросите у Эрбуаза, весело ли ему здесь живется.
– С чего вы взяли… – вскинулся я, раздосадованный его догадкой.
Жонкьер не дал мне продолжить.
– В детстве мы живем в интернате, в молодости – в казарме, повзрослев – женимся, а в старости отправляемся в дом престарелых. Я задыхаюсь! Мне нечем дышать!
Он резко встал и сжал пальцами виски, как будто у него внезапно закружилась голова.
– Прошу меня простить, – сухо бросил он и направился в холл.
– Что с ним происходит? – удивился Вильбер. – Если человек с таким отменным аппетитом уходит из-за стола сразу после первого блюда, значит, он и впрямь дурно себя чувствует.
– Мне показалось, что мсье Жонкьер покидал нас в сильном гневе, – заметила мадам Рувр.
Какое самообладание! Только очень опытная притворщица способна так правдоподобно изобразить вежливое безразличие.
– Возможно, это приступ неврастении, – предположил я. – Или хандры. С каждым случается… время от времени. Достаточно пустячного повода, чтобы сорваться.
Последняя фраза призвана была смутить ее. Я ждал… Сам не знаю чего – чтобы у нее дернулись губы или дрогнули ресницы… ждал и не дождался.
Обстановку разрядил Вильбер.
– Эрбуаз прав, – вздохнул он. – В некоторые дни возраст дает себя знать, но ты держишься, черт побери! Взять хотя бы меня…
Он был в ударе. Нам оставалось одно – слушать и время от времени кивать, выказывая согласие и одобрение. Мадам Рувр откровенно скучала, но улыбалась, и ее улыбка побуждала Вильбера продолжать. Не знаю, возможно, за маской любезности она сгорала от нетерпения. Женская двойственность в действии. Я долго не понимал – и так и не понял! – как Арлетт удавалось до самого конца скрывать свои истинные чувства… Она тоже пряталась за улыбкой – женской улыбкой, которая вводит вас в заблуждение, заставляет чувствовать себя умным и желанным. А бедный глупый Вильбер распустил хвост и, не жалея стариковских сил, старался очаровать нашу даму. Вдовец ожил и того и гляди влюбится.
Я готов был воскликнуть: «Воздуху мне! Воздуху!» – но не хотелось выглядеть грубым. Я ждал, когда мадам Рувр сочтет возможным удалиться, чтобы последовать ее примеру, не рискуя обидеть Вильбера.
– Прелестная женщина, – мечтательно произнес он. – Только такой мужлан, как Жонкьер, может этого не замечать.
«Наивный недотепа! – подумал я. – Жонкьер первым понял, как она хороша!»
Я отправился к себе, но на пороге комнаты вдруг сообразил, что Жонкьер, сорвавшись за ужином, сам дал мне повод выразить ему сочувствие, поинтересоваться здоровьем и исподволь выяснить, почему он хочет покинуть «Гибискус». Я постучал в его дверь, но ответа не дождался.
– Вы ищете мсье Жонкьера? – спросила горничная, закрывавшая ставни и расстилавшая постели. – Я видела, как он пошел в солярий.
Воистину удача сегодня на моей стороне! Я поднялся на лифте на террасу и увидел в дальнем углу Жонкьера: он сидел в шезлонге и курил сигару, поставив локоть на перила ограждения.
– Простите, дружище, не знал, что тут кто-то есть! Не помешаю?
– Нисколько, – любезным тоном ответил Жонкьер.
Я устроился рядом с ним в шезлонге. Тихие сумерки и роскошная красота закатного неба располагали к откровенности.
– Мы беспокоились, – начал я, – за ужином вы, кажется, нехорошо себя чувствовали?
– Ерунда, – небрежным тоном бросил он. – Небольшой приступ хандры. Вы поселились в «Гибискусе» сравнительно недавно и пока что этого не понимаете. Я же торчу здесь уже семь лет, вижу одни и те же рожи, слушаю одну и ту же глупую болтовню. Поневоле начнешь задыхаться. Подождите немного – и сами все поймете.
Мяч был на моей стороне, и я не упустил свой шанс.
– Понимаю… Открою вам маленькую тайну. Отойдя от дел, я сменил несколько заведений, подобных нынешнему. Мне нравится «Гибискус», но я совсем не уверен, что задержусь здесь. Пусть это останется между нами…
Мне показалось, что мои слова живо заинтересовали Жонкьера, и я решил развить успех.
