«Алая радуга» — повесть о событиях 1928 года, накануне коллективизации уральской деревни. Беднота, руководимая коммунистами, вела острую, непримиримую борьбу с кулаками. Деревня выходила на светлую дорогу, ломала старые устои, строила новые общественные отношения. На этом фоне в повести развертываются судьбы разных людей: пастуха Саньки Субботина, бедняка Ивана Якуни, секретаря партячейки Павла Рогова, ярого кулака Максима Большова, поповской дочери Вальки и многих других персонажей.В рассказах «Зарницы», «Окаянный парень», «Свет в пути», «Розовый берег» и «Сказание о водяном цветке» С. Черепанов продолжает начатую в повести тему. Но в них действуют уже другие персонажи, — люди наших дней. В их личных отношениях друг к другу, в труде, в любви проявляются характеры подлинных тружеников современной деревни.
Когда пели вторые петухи, председатель Октюбинского комитета бедноты Антон Белошаньгин уехал на подводе в Калмацкое. Еще вечером, обсуждая положение в селе, комитет единодушно решил обратиться за помощью в райком и райисполком. Так и записали в протоколе:
«Дать Антону Белошаньгину строгий наказ, чтобы с пустыми руками из Калмацкого не вертался. Пусть нам выделяют какое ни на есть тягло, потому как становится невтерпеж — надо пахать пары, иначе на будущий год придется нам сеять по жнивью и опять кланяться кулакам за хлеб. Кулаки-то уже давно пары наготовили, а мы, которые при одной лошаденке либо совсем без тягла, все еще в затылках чешем, не знаем, как быть, впору самим в борозду становиться. Раньше, ежели кому туго становилось, те шли к богатым мужикам, кланялись: вот-де помогите пары вспахать, а мы потом осенью вам своим горбом на молотьбе отработаем. В нонешное лето наши дороги с кулацкими элементами совсем разошлись. Больше подступу к ним нет. И хлеб для советской власти они дать не хотят, и с нашего брата за каждую мелочь три шкуры дерут. Так что пусть нам райком и райисполком помогают. На крайний случай, коли негде тягла взять, может, председатель райисполкома своих выездных коней препоручит на время. Доверяем Антону Белошаньгину дать райисполкому любой залог в том, что кони после подъема паров будут сданы обратно в целости и сохранности».
На выезде из села повстречался Белошаньгину Иван Якуня. Шел Иван походкой усталого человека, наклонив голову и опустив плечи. Поравнявшись с ним, Белошаньгин приостановил коня.
— Ну, чего ты, земляк, голову-то вешаешь? Совсем, что ли, нужда одолела?
— Небось повешаешь! — мрачно ответил Якуня. — Поди-ко, сам знаешь, какие, наит, у меня дела. В начале вёшны кобыла сдохла от ящура, потом Пелагея здоровьем заскудалась, все лето на печке лежит, стонет. Куда ни коснись, везде надо самому: и в поле, и дома. За вёшну да за лето, наит, по уши в долги влез. Одному Прокопию Юдину задолжал столько, что с двух десятин урожай соберу и, наверно, не рассчитаюсь. Да и хлеба-то, наит, того… растут, как на грех, худые. Вот сейчас с поля иду. Не глядели бы глаза, наит, на такие хлеба. Как жить дальше? Да вот и пары тоже не подняты, а земля-то гудёт, просит. Эх, жизня, чтоб ей, наит, провалиться в тартарары!
— Жизня-то да-а! Никуды у нас пока жизня не гожа, — подтвердил Белошаньгин. — Но ты, Иван, держи грудь колесом! Кончается она, эта темная наша жизня, потерпи малость, и взыграет она по-другому.
— Ничего она не взыграет, — безнадежно махнул рукой Якуня. — Коя доля радости нам от бога была положена, всю ту долю богатые мужики в свои клети под замки закрыли да, наит, накрепко припечатали.
— Ну, мы те клети откроем!
— Где уж вам открыть! Хлеб-то у первоулошных не могёте стребовать, не то ли нашу долю. Старики бают, будто слово надо какое-то знать.
— Может, и без слова обойдемся! — засмеялся Антон Белошаньгин, трогая коня. — Вот пар подымем и возьмемся за них всем обществом.
Вскоре подвода скрылась в предутреннем мраке, но Иван Якуня еще долго смотрел ей вслед, размышляя над словами Белошаньгина. Потом, не торопясь, дошел до своего двора, постоял у покосившихся жердяных ворот и только тут сообразил, что, по-видимому, Антон не зря посоветовал держать грудь колесом и головы не гнуть. О ночном заседании комитета бедноты Якуня не знал, однако догадался: по пустяковому делу не погнал бы Белошаньгин в Калмацкое ни свет ни заря. И он начал думать, какое все-таки дело и какая связь есть между ним и той новой жизнью, которая должна в скором времени наступить. Но чем больше думал, тем больше становилось ему это неясно. Наконец, окончательно запутавшись и расстроившись, он, не заходя в избу, отправился в сельский совет.
