– Мне только заявы и не хватало. Чтоб у каждого легавого в черном списке очутиться.
Пола исчезает за углом. Впервые за все годы, что я в профессии (которой всегда гордилась), меня начинает подташнивать от догадки: имеет место некое противостояние, очень важное, а я… я воюю на стороне неправой армии.
По дороге в участок звоню Трумену. Надо с ним посоветоваться. Может, он прольет свет на обвинение, выдвинутое Полой.
На пятом звонке, когда я уже готова услышать металлический голос автоответчика, Трумен берет трубку. Ни «алло», «ни привет». Сразу:
– Ты в порядке, Мик?
– Я тебя от чего-то отвлекла?
– Нет-нет. Что стряслось?
– Ты ни у кого из… из наших… не видел случайно фуфайки с надписью «Уайлдвуд»?
Трумен отвечает не сразу.
– Вроде нет. А с какого боку тут фуфайка?
На заднем плане женский голос спрашивает:
– Трумен, кто это? Кто звонит?
Сразу тушуюсь.
– Я попозже перезвоню, если ты занят.
– Я не занят.
– Такую фуфайку, – говорю медленно, тщательно подбирая слова, – носит один… полицейский… который требует… особых услуг от женщин с улиц Кенсингтона. Иначе грозит забрать их в участок. Ты о нем не слыхал?
Трумен молчит. Долго и напряженно.
– Слыхал, – признается он с неохотой. – Да об этом типе все знают.
«Кроме меня», – думаю я. Но молчу.
– Трумен! – кричит неизвестная женщина.
– Не отключайся, Мик, – говорит Трумен.
Следует его монолог, приглушенный ладонью. Наконец он снова обращается ко мне:
– Я перезвоню, о’кей?
Мое «конечно» напарывается на короткие гудки.
Вернувшись в участок, сразу бегу к сержанту Эйхерну. В кабинете его нет. Нет и другого начальства. Но должна же я кому-нибудь изложить важную информацию.
Наконец меня замечает капрал Шах.
– Не знаете, где сержант Эйхерн?
– Выехал на место преступления, – отвечает Шах, сглатывая слюну, – за щекой у него вечная жвачка. Чуть ли не в одиннадцатый раз он пытается бросить курить. Уже целую неделю продержался. – Передать ему, что вы его искали?
– Спасибо, не надо. Я сама позвоню. Возьмите только мой планшет.
Переодевшись, уже в своей машине, звоню Эйхерну. Отвечает автоответчик.
– Сержант Эйхерн, это Микаэла Фитцпатрик. Мне нужно с вами поговорить. Об одном событии, которое случилось во время моего дежурства. Это очень важно.
Оставляю свой номер, хотя, конечно, у Эйхерна он имеется.
Еду домой.
Свернув на подъездную дорожку, сразу замечаю миссис Мейхон. Стоит, руки в боки, смотрит на небо. В машине у меня полный бардак, сплошное нагромождение вещей. Открыв дверцу, приветственно машу миссис Мейхон. Тащу с заднего сиденья покупки. Хоть бы хозяйка ушла. Охота ей мерзнуть. Сегодня на миссис Мейхон фуфайка с объемным принтом в виде гирлянд. Не иначе, трехмерность принта призвана ободрить всякого, кто вздумает завести с миссис Мейхон беседу.
Нагрузившись пакетами, свертками и парой ботинок, иду к своей лестнице.
– Слыхали про снегопад, Мики?
Резко разворачиваюсь.
– Нет.
– По прогнозу, нынче в ночь выпадет снега на целый фут, – сообщает миссис Мейхон. – Это же катаклизм.
Можно подумать, на нас цунами надвигается – так зловеще звучит ее голос. Возможно, она думает, что я не знаю слова «катаклизм».
– Спасибо, миссис Мейхон. Сейчас включу новости, – произношу я самым своим серьезным тоном.
Меня разбирает смех. С тех пор как мы переехали, миссис Мейхон раз десять, не меньше, предрекала «катаклизмы». Даже заставила меня окна заклеить крест-накрест скотчем – передали, что выпадет град величиной с мяч для гольфа. (Никакого града, конечно, не было.) Миссис Мейхон из тех персонажей, которые, насмотревшись новостей, бегут в супермаркет и покупают хлеба и молока гораздо больше, чем им требуется; они также наполняют ванну водой – чтобы через двое суток тоскливо провожать взглядом эту воду, спускаемую в сливное отверстие.
– Доброй ночи, миссис Мейхон, – говорю я.
Дом кажется пустым. По крайней мере, в гостиной свет не горит и телевизор выключен.
– Эй, кто-нибудь! – зову я.
Ответа нет.
Почти бегу в детскую.
Из ванной выходит Томас в своей любимой бейсболке с логотипом «Филлиз» (отцовский подарок годичной давности) и прижимает пальчик к губам.
– Тсссс!
– В чем дело, Томас?
– Бетани спит.
Он указывает на дверь своей комнаты. И точно: на детской кроватке, на покрывале с гоночными автомобилями, разлеглась Бетани. Ладонь под щекой, чтобы прическа и макияж не пострадали.
С грохотом захлопываю дверь. Снова открываю. Снова захлопываю. Бетани пробуждается. Медленно садится, потягивается. На лице – ангельское умиротворение. По щеке тянется розовая полоска – след от складочки на подушке.
– Здрасьте, – беспечно бросает Бетани. И утыкается в смартфон.
Наконец, видимо, заметив, какое у меня лицо, она выдавливает:
– А что такого? Легла сегодня под утро. Отключалась буквально.
Много позже – после беседы с няней («Поймите: Томасу ВСЕГО ЧЕТЫРЕ ГОДА! Он ТОЛЬКО КАЖЕТСЯ самостоятельным!»); после отъезда Бетани, оскорбленной в лучших чувствах, едва не продырявившей меня злобными взглядами; после приготовления ужина – вспоминаю, что так и не включила новости.
