— Сволочь! Бандит!
— Я тебя предупреждал. В другой раз будешь слушаться, — ответил охотник.
Хуан продолжал идти. Плечо болело все сильнее и сильнее. У него оставалась еще кое–какая мелочь, и он решил зайти на постоялый двор. Он постучал, вошел в харчевню и рассказал, что с ним случилось. Хозяйка дала ему немного воды, чтобы промыть рану, и проводила в сарай. Там уже лежал какой–то человек. Услышав, что Хуан стонет, незнакомец спросил, что с ним. Хуан рассказал.
— Посмотрим, что там у тебя.
Он взял фонарь, который хозяйка оставила на притолоке двери, и осмотрел рану.
— Пустяки. Царапина. Передохни пару дней, и все пройдет.
От боли Хуан не мог заснуть всю ночь. Наутро, едва рассвело, он встал и направился к выходу.
Незнакомец окликнул его:
— Куда же ты?
— Ухожу. Не оставаться же из–за пустяков.
— Ты, видно, храбрый малый. Пойдем вместе.
Плечо у Хуана распухло и при ходьбе сильно болело, но после двух–трех часов пути боль прошла. Его спутник оказался самым обыкновенным нищим бродягой.
Когда они прошли вместе уже порядочный кусок пути, он сказал Хуану:
— Сожалею, что из–за меня тебе так влетело.
— Из–за вас? — переспросил Хуан.
— Да, из–за меня. Это я унес зайца. Но сегодня мы им закусим по–братски.
И действительно, когда они дошли до русла реки, бродяга зажарил зайца. Они поели и снова отправились в путь.
Около недели Хуан провел с бродягой. Это был грубый человек, полунищий, полувор, не очень умный, но ловкий. Им владело только одно сильное чувство: ненависть к трудящемуся человеку, в основе которой лежал врожденный антиобщественный инстинкт. В одном из селений, где в то время происходила ярмарка, бродяга пристал к компании цыган и исчез вместе с ними…
Однажды Хуан присел на обочине дороги и принялся за чтение, как вдруг перед ним выросли два жандарма.
Что вы здесь делаете? — спросил один из них,
— Ничего. Просто иду своей дорогой.
— У вас есть документы?
— Нет, сеньор.
— Тогда следуйте за нами.
— Идемте.
Хуан сунул книжку в карман, встал, и все трое двинулись в путь. У одного из жандармов были длинные, устрашающего вида усы и густые, кустистые брови, другой был похож на самого обыкновенного крестьянина. Усатый жандарм угрюмо посмотрел на Хуана и вдруг спросил:
— Видать, из дому сбежал?
— Что вы, сеньор?
— Куда путь держишь?
— В Барселону.
— Пешком?
— У меня нет денег.
— Смотри, парень, скажешь правду — отпустим.
— Если говорить правду, то я был слушателем семинарии, но сбросил рясу и покончил с этим делом.
— И хорошо сделал! — воскликнул усатый.
— Почему же ты не захотел быть священником? — сказал другой. — Должность вполне подходящая.
— У меня нет к этому призвания.
— Может, тебе девчонки нравятся? — спросил усатый. — И что же сказали твои родители?
— У меня нет родителей.
— Ну, тогда… другое дело.
Сказав это, усатый жандарм улыбнулся. С виду он казался суровым, но когда начинал говорить, то глаза и улыбка светились добродушием.
— Что же ты собираешься делать в Барселоне?
— Хочу учиться рисовать.
— А ты смыслишь в этом деле?
— Кое–что смыслю.
За этими разговорами они миновали сосновый лесок и незаметно подошли к маленькой деревушке, приютившейся на склоне горы. Хуан тоже задавал жандармам вопросы, все больше насчет названий деревьев и растений, и видел, как сразу солдатская суровость и грубость сменялась в них ясным раздумчивым спокойствием и степенностью сельских жителей.
Когда они выбрались на дорогу, которая, извиваясь по склону горы, вела в деревню, к ним подъехал верхом на лошади какой–то пожилой человек в берете.
— Приветствую вас, господа! Добрый день! — сказал он.
— Здравствуйте, господин доктор.
— Кто этот парень?
— Встретился на дороге. Сидел и книжку читал.
— Арестовали?
— Нет.
Доктор стал расспрашивать Хуана, кто он, откуда идет, что собирается делать, тот подробно отвечал, и так все четверо вошли в деревню.
— Посмотрим, на что ты годишься, — сказал доктор. Зайдем сюда, к алькальду.
Дом алькальда представлял собой обычную деревенскую лавчонку, где торгуют всякой всячиной, а кроме того, здесь же помещались гостиница и харчевня.
— Дай–ка нам листок чистой бумаги, — обратился доктор к девушке за прилавком.
— У нас нету, — растерянно ответила та.
— Может, найдется тарелка? — попросил Хуан.
— Это есть.
Принесли тарелку, и Хуан закоптил ее на пламени свечи. Потом взял палочку, зачинил ее с одного конца и начал рисовать. Врач, оба жандарма и еще несколько человек, только что вошедших в харчевню, окружили юношу и с нескрываемым любопытством стали смотреть на его работу. Хуан нарисовал луну в облаках море с лунной дорожкой и несколько лодочек с надутыми парусами.
Рисунок вызвал у присутствующих настоящий восторг.
— Это еще пустяки. Пока я плохо умею.
— Вот так плохо! Отлично сделано. Беру себе. Приходи ко мне завтра с утра. Разрисуешь еще пару тарелок, а кроме того, сделаешь мне большую картину.
Жандармы тоже захотели, чтобы Хуан разрисовал для них тарелки и непременно сохранил тот же рисунок: чтобы и луна была, и облака, и точно такие же лодочки.
