Мастерская, где происходил разговор между Перико и Мануэлем, представляла собой маленькое тесное помещение с низким потолком и была похожа на корабельную каюту. На подоконнике стоял деревянный ящик с землей; в нем была высажена виноградная лоза, ростки и усики которой лезли из всех щелей между досками. Посредине комнаты находился стол с прилаженным к нему токарным станком и скамейкой. По одну сторону от окна висели стенные часы с раскрашенными деревянными гирями, другую сторону занимал высокий книжный шкаф, в котором можно было видеть несколько томов, а с верхней полки, из–под самого потолка с каким–то поистине олимпийским безразличием взирал на окружающий мир гипсовый бюст.
Кроме того, к одной из стен был прилажен щиток для проверки электрических лампочек, рядом висело несколько географических карт и мотки провода, а в самой глубине комнаты стоял огромный старый платяной шкаф. На этом малоизящном сооружении в ворохе металлических и фарфоровых выключателей стоял странного вида аппарат, назначение которого трудно было определить не только с первого, но и со второго взгляда.
Это была механическая игрушка; она приводилась в движение электричеством, и Перико долгое время держал ее в витрине в качестве своеобразной рекламы. Небольшой моторчик приводил в движение насос; насос выкачивал воду из цинкового куба и гнал ее в стеклянный резервуар, расположенный наверху; отсюда вода стекала по желобку, двигала колесо и снова падала в тот самый куб, откуда она начинала свое путешествие. Работа этого хитрого приспособления постоянно привлекала толпу мальчишек и зевак прохожих. В конце концов, Перико все это надоело: зрителей было так много, что они постоянно заслоняли свет.
— Да, парень, — сказал Перико после долгой паузы. — поскорее устраивайся и женись.
— Жениться? На ком же?
— Вот тебе раз! Ясно на ком. На Сальвадоре. Сестра, мальчонка, ты и она… прекрасно заживете.
— Сальвадора женщина необыкновенная, — продолжал Мануэль. — Ты можешь ее понять? Вот то–то и оно. Я думаю, она ко мне привязана, но это только потому, что я живу здесь же в доме, ну вроде как к кошке привязываются… Что касается прочего…
— Ну, а ты–то сам?
— Я, сказать тебе по правде, и сам не знаю, люблю ее или нет.
— Все еще не можешь забыть ту, другую?
— Та хоть любила меня.
— Что не помешало ей бросить тебя. А Сальвадор тебя любит.
— Этого я не знаю.
— Прекрасно знаешь. Если бы не она, кем бы ты сейчас был?
— Бродягой.
— Вот именно.
— Да, я в этом не сомневаюсь… Но чувство благодарности одно дело, а любовь — другое.
— У тебя к ней ничего нет, кроме чувства благодарности?
— Сказать по правде, не знаю. Ради нее я готов сделать все, что угодно, но она для меня все равно как старшая сестра или мать.
Мануэль замолчал, так как в этот момент в мастерскую вошел отец механика, Ребольедо–горбун, со своим приятелем.
Это была прелюбопытная пара. Ребольедо–старший носил широкополую шляпу цвета беж, украшенную черной газовой лентой, почти лилового цвета пиджак и почти желтые панталоны, цветом своим напоминавшие флаг, который выбрасывают зачумленные корабли; в руках у него была трость с роговой ручкой.
Приятель его — старичок с маленькими блестящими глазками на лисьей мордочке, с фиолетовым носом в венозных прожилках и с короткими седыми усами. Одевался он франтовато. На нем был пиджак из твердого как камень сукна, суконные брюки, в руках он держал палку из дорогого дерева с набалдашником, а на жилетке висела цепочка от часов с брелоками. Звали этого господина Кануто, сеньор Кануто, и жил он в одном из домов неподалеку от Патриаршего кладбища.
— А сестры твоей здесь нет? — обратился цирюльник Ребольедо к Мануэлю.
— Нет, как видите.
— Но она сойдет к нам?
— Вероятно.
Горбун вышел в прихожую и оттуда стал звать Игнасию:
— Сенья́ Игнасия! Сенья́ Игнасия!
— Сию минуту идем, — откликнулась та сверху.
— Ты сыграешь с нами? — предложил цирюльник Мануэлю.
— Да нет, по правде сказать, не хочется.
— А ты? — обратился он к сыну.
— Нет, отец. Я не буду.
— Этим молодым людям ручные забавы не по вкусу, — серьезно промолвил сеньор Кануто.
— Ну их! Если нас трое, то мы будем играть в туте, — проворчал цирюльник.
Вошла Игнасия, женщина лет тридцати–сорока, тощая как щепка, несколько позже появилась Сальвадора.
— А где Энрике? — спросил Мануэль девушку.
— Играет в соседнем дворе…
— Не желаешь ли составить партию? — обратил к ней Ребольедо.
— Пожалуй.
— Итак, две пары есть.
— Попались на удочку, — сказал Перико Сальвадоре, — сочувствую вам.
— А ты бы помолчал, — прикрикнул на него цирюльник. — Что за скучный народ нынешняя молодежь. Подсаживайся к нам, Сальвадора. Увидишь, как мы их сейчас разделаем, хотя они и сами порядочные доки. Вам сдавать, сенья́ Игнасия… Прошу.
Оба приятеля и Игнасия играли с большой старательностью. Сальвадора же была рассеянна, но часто выигрывала.
