Алба, отчинка моя… полностью

— Спрашивает: «Из чего этот мир, Серафим?» — «Из людей, говорю, мама». — «Нет, — говорит она, — из любви. Обещай, сын ты мой, сколько будешь жить, слушаться только желания и любви». Я сказал: «Обещаю, мама! Мама, слышишь, мама…» Хотел еще что-то спросить, вдруг, вижу, она закрыла глаза, умерла. Ты чувствуешь, Ангел, или не чувствуешь?

В этом месте, как пишет «академик», Ангел вздохнул, — видно, и у него была когда-то мать…

— А может, лучше не идти? Не лучше ли взять тебе у нее адрес и написать ей?

Ну и голова, ей-богу! Хорошо говорит автор сказки: «Какой дурак, боже, пишет письма посреди ночи, когда за забором живая девка по тебе помирает? Ночью, если что и делается на свете, так это любовь, заговоры, ворожба и стихи или, если уж к горлу подступит, дети».

И тогда Ангел говорит:

— Знаешь, что… Дай-ка я пойду… Скажу ей, что и как, и кончено…

— Нет, — говорит Серафим, — то, что скажу ей я, ты ей не скажешь. — И добавляет: — И то, что я ей скажу теперь, сейчас, никогда не скажу никому… Ух…[4]

Тогда Ангел отходит от них, и Серафим просит Кирикэ:

— Скажи, бре, что-нибудь… Что мне делать? Что ты сделал бы на моем месте?

— Сначала разделался бы…

— Кирикэ, брат Кирикэ!.. Скажу тебе больше, чем брату: идти-то я могу, бояться-то не боюсь, а вот отвечать-то за себя не могу, вот!

Услышал это Ангел и опять подходит:

— Слушай, Серафим, я тебе друг или не друг? Я тебе брат, Серафим, или я тебе не брат? Или зла я тебе желаю, Серафим, скажи?..

— Что?

— Дай мне хоть чуточку, дай хоть взглянуть на нее… Я же тебе добра желаю… Вот сейчас ты размяк, ослаб… И со мной так бывало, но как подумаешь, что твоя краля с кем-то, так сразу в тебе сто чертей просыпается. Вот я на пять минут войду, и увидишь, как взыграешь…

Был он, Серафим, добр, как теплый хлеб, и верил он человеку на слово, но на этот раз сказал:

— Ох, не могу, бре, поверь мне…

Ну, Ангел, как увидел это, оставил их и ушел спать, хотя «академик» так только предполагает, потому что, говорит он, где это видано, чтобы парень оставил другого парня в покое, когда между ними девушка, да еще из тех, что ищут парней со свечой среди бела дня.

Оставшись сами по себе — что им делать вдвоем? — конечно, вошли они в дом Надежды. А Кирикэ недолго думает, дает Серафиму кувшин вина — была осень, и на том берегу Прута гуси и те ходили пьяные — и просит Серафима:

— Только, ради бога, не зажигай света. А то придут парни из клуба или мама увидит, она у соседей.

Входит он, Серафим, в каса маре[5]. Темно, хоть глаз выколи, а дом мамы Надежды маленький, низенький, с узкими окнами. Видели вы когда-нибудь дом бедной деревенской вдовы?

И слышит Серафим, как закрывается дверь в сенях, слышит он это и слышит шепот:

— Поди и заложи задвижку.

— Это ты, Мария? — шепчет парень. — Кто здесь?

— Молчи, Серафим, садись… то есть нет, сначала дверь закрой на задвижку.

А голос откуда-то из глубины, оттуда примерно, где красный угол…

— Ох, — говорит Серафим, — тот наш разговор вечерний не попусту был, не даром. Смотри, как мы встретились! Говорила, что издалека ты… а я все думал: далеко ли это далёко?

И опять:

— Ох, откуда ты, Мария?

Молчание. Долгое молчание!.. Серафим ждет ответа, а вместо него — вопрос:

— Слышишь, как грызут короеды ставни?

А он рад, все-таки человеческий голос.

— Ну да, — отвечает Серафим, — как добро когда-то выгрызает зло…

— Ну и сказал! Что это за добро, ведь короеды — зло, а ставни — добро!

— Правильно, Мария. Так, Мария, но, понимаешь, для зла добро тоже зло.

И опять молчание, и опять — то ли подавленный вздох, то ли кто от смеха давится.

Встал Серафим и хочет подойти поближе.

— Нет, нет, Серафим, садись, — просит его девушка. — Сколько у тебя классов?

— А почему спрашиваешь?

— Потому что ты мог бы пойти далеко…

— Куда, Мария?

— Ни с места, ни с места…

— Я понял, Мария, правда, Мария: ты про мысли говоришь, так ведь?

Девушка есть девушка, и, если хорошо ей, зачем ей говорить «нет», и говорит она:

— Хорошо, Серафим… Серафим, а как еще тебя звать?

— Поноарэ, — отвечает парень, — только это мое прозвище… А так я Серафим.

— Кто был твоим отцом?

— Мама говорит, что мне не повезло с отцом, не застал я его…

— Может, отцу не повезло с тобой и он тебя не застал?

— Я говорю, что говорила мама, да простит ее бог…

— Да простит ее бог? А что она сделала?

— М-да… Люди так говорят, говорю и я.

— Бедный… Скажи, ты колхозник?

— Конечно. Надо быть, как все люди, говорила моя бедная мама, да будет ей земля пухом…

— А почему пухом? Она же теперь тоже земля, неужели хочешь, чтобы ее ветром развеяло?

— Не хочу, но люди так говорят.

— Бедные…

И опять темно, хоть глаз выколи, и слышно, как в глубине словно кто давится от смеха, и передвигается Серафим по лавке поближе к девушке.

— Постой, постой, Серафим… Вот ты помянул бога… Скажи, ты его любишь?

— Ох, Мария, любил я его одно время и верил я ему, а когда увидел, что он мне не доверяет, не снисходит до меня, что оставил меня сиротой…