Быстро-быстро топал, будто схватит сейчас за ухо. Те — врассыпную, кто в бурьян, кто в канаву или за кусты молодой акации, словно козлята. А оттуда, из прикрытия, во всю мочь орали дразнилку:
— Коротышка-пуп с усами, ухватил глиста клещами!..
«Лимбрику», то есть «Глистом», прозвали Филимона, соседа и посаженого отца Скридона, долговязого, тощего, страшно медлительного мужика. Он был родственником Тасии, правда седьмая вода на киселе, но когда венчали молодых, перед амвоном, стал по христианскому обычаю их «родичем» еще раз. А к Скридону прозвище «Кирпидин» — «Клещ» прилипло после того уже, как женился, а точнее сказать, «вышел замуж», потому что сразу после свадьбы переехал в дом к своей жене, в село Леурда.
Как-то весной у соседа Лимбрику (у Глиста, одним словом) случилась беда — раздуло до невозможности щеку.
Представьте, весенний день, солнышко пригревает, народ высыпал во дворы — убирают, копают, поправляют заборы, палят прошлогодние листья — да мало ли весной работы? А воздух прозрачный, чистый, чуть с дымком, звенит, что твоя стекляшка!
Видит Патику через забор, мается Филимон в своем дворе, бродит взад-вперед, места себе не находит. Сам он как раз обрезал акацию для виноградных тычек. Смотрит, перекосило соседа — мать родная не узнает, еле ноги волочит, обмотался платком, как старушонка, дрожит как осиновый лист и мычит.
— Что с вами, отец? — кричит Скридон бодренько, но с сочувствием, с пониманием.
Тот только рукой махнул, бессильно так: мол, чего спрашивать — не видишь, что ли, зуб!
— Подойдите-ка сюда, — решительно позвал его фальцетом молодожен. Тот послушно пошаркал к забору. — А теперь откройте…
Филимон тут же молча разинул щербатую пасть.
— Ага, вижу! — уверенно заявил Скридон. — Сейчас мы его живо вылечим… — и загнал топор в кол забора. — Не уходите, я сейчас, подождите минутку, — бросил на ходу и засеменил в дом.
Лимбрику Глист топчется у забора, гримасничает — куда запропастился мой лекарь? А того все нет и нет. Наконец появляется с толстой шелковой ниткой — обмотал ее вокруг руки, послюнявил зачем-то…
— А теперь давайте-ка рот пошире! — командует он, как заправский зубодер. — Покажите пальцем, который из них? Этот?.. Ах ты гнилушка, клещи тебе в бок! Ты смотри на него! Сейчас мы с тобой поговорим, поганец!.. — Он деловито разматывает нитку и натягивает ее, как струну.
Бедный Филимон всю ночь сегодня не спал и раскрыл было рот спросить, как это Спиридон собрался с поганцем разговаривать, да сил никаких не осталось, закатил глаза к небу: дескать, сынок, Скридонаш, уж постарайся, не до шуток… А что у тебя на уме?
Стоят у забора, каждый в своем огороде. Один, тощая жердина, испуганно мигает: мол, что ты делать собрался, сынок? А сынок-коротышка, отцу посаженому по пояс, возится с шелковой ниткой — натянет, подергает и снова ее облизывает по-щенячьи своим красным языком, словно в этом вся сила. И опять как дернет, аж ветер от нее пошел!
Побросали свои дела два соседа, за ними следом подбежала жена Глиста — копала в огороде грядку под укроп. Глядь, уже и Тасия выскочила из дому.
— Что ты там колдуешь, Скридонаш? — спрашивает.
— Займись делом, Тусика. Не видишь — родственник погибает! Покажите, бадя… чтоб ему треснуть, этому зубу… Ну, сейчас мы ему!..
Лимбрику согнулся, мыча, в три погибели, сунул в рот шершавый палец: этот, мол. Скридон зашептал над ниткой, что-то выкрикнул и поплевал трижды крест-накрест.
— Ничего-ничего, сразу легче станет…
Соседи переглянулись — ворожит, что ли? Подбадривают Глиста: держись, мол, сейчас тебя родич вмиг излечит. А Скридон накинул на зуб шелковую нитку, а другой конец обмотал вокруг толстенного кола в заборе, того самого кола, в который впился лезвием новенький топор.
Страдалец Глист только глазами ворочает: «Уж не знахарь ли он, мой сынок?», а кадык его бегает вверх-вниз, словно поклоны отбивает, милости вымаливает. Тасия переглянулась с женой Глиста, и обе разом перекрестились, а соседи уважительно покачали головами — ну, чертяка Скридонаш, смотри-ка, что он умеет!
Скридон тем временем завязал нитку тройным морским узлом (и где только выучился?!), опять трижды поплевал на него и говорит:
— Ну, отец, а теперь не дергайся. Закрой глаза, покрепче. Зажмурься… Я в темноте лечу.
Самый безучастный ко всему — этот топор… Торчит себе, поблескивая новеньким отточенным лезвием. Но вот и до него черед дошел — Патику его выдернул из кола, взгромоздился на плетень, оседлал верхом и командует:
— Закрой глаза, закрой, говорю! Да не дергайся, мужчина!.. Ты что, лошадь на кузнице?
Глист зажмурился, а Скридон вдруг ка-а-ак шарахнет обухом по забору! Прямо по тому колу, с которого тянулась пуповиной к Филимонову зубу шелковая витая ниточка. Лимбрику, бедняга, взвыл не своим голосом и рухнул на грядку. Он не мог, конечно, зажмуриться так, чтоб совсем уж ничего не видеть, — если тебе твердят одно и то же: «Закрой глаза да закрой глаза», невольно прищуришься, чтоб подглядеть в щелочку…
