В одну из тех прекрасных ночей, когда она привыкала к новому мужу и вздохами, смешками и намеками признавалась, что Скридон ей больше люб, чем первый муж, — тогда-то и услышал Кирпидин, как побывала Рарица в объятиях Бобу. Нет, не может она его забыть! Как забудет женщина самую большую радость, испытанную раз в жизни? А когда вернулась на поле от Пантюшиного колодца, расплакалась от страха. Не было ей страшно за то, что потеряла полчаса назад, — испугалась, увидев издалека чучело с зелеными волосами. Горько стало, что и сестру повстречал Бобу, что не только ей, Рарице, достались его ласки…
— Клянусь, Спиридоне, славный был этот Бобу. Такой добрый, так ласково говорил… И ничего не делал силой, ей-богу… — И добавила то, что ошарашило даже видавшего виды Кирпидина: — Знаешь, потом он засмеялся и сказал, что пойдет сейчас и полюбит мою сестру… Он видел, что мы вдвоем пришли. А я подумала — да лучше я возьму этот автомат и застрелю его на месте, хоть и не знаю, куда нажимать…
А теперь…
— Знаете, товарищ доктор… Николай Дмитриевич… прошу… — всхлипывала и шмыгала носом Рарица, привстав на постели. — Послушайте, можно вас на минутку? Ох, сделайте что-нибудь, помогите…
Какие могут быть сомнения, долг врача — помочь больному… Ни слова не говоря, Николай Дмитриевич взял из коридора стул с отломанной спинкой и подсел к Рарицыной кровати. Та опять замолчала, и он сказал, не прошепелявив ни разу:
— Так что у вас стряслось?
— Садитесь сюда, поближе, — сказала Рарица мягко, по-матерински: как-никак этот доктор чуть не вдвое ее моложе. Собралась с духом: —…и посоветуйте, как быть. Не знаю, что мне делать, а вы грамотный… подскажите. Этого ребенка… Простите, это не его ребенок, доктор. Помните, приходил сейчас муж… мужчина такой… который про делегацию… Так я его не с ним, доктор… — и кивнула на дверь. — А теперь на кого записать? Надо же как-то записать? Всю ночь промучилась, а что придумать? Знаете, я такая дура, не могу соврать. Не могу! Не могу! Да не в том дело. Вы дали бумагу — эту, справку, и он теперь пойдет в сельсовет… А что знает ребенок? — И повторила, словно ей показалось, что ребенок — это Скридонаш. — Тот ребенок, что родился, что он знает? Когда вырастет, надо же ему знать. Да, я дура, но раз так вышло… Скажите, что делать? Ну, хоть что-нибудь, ну подскажите. Как мне быть, ох-ох-ох…
Рарица снова расплакалась, но уже громко, в голос, тем свободным плачем, в котором не было ничего потайного и скрытного.
Молоденький Николай Дмитриевич положил ладонь на ее худую, мокрую от слез руку, как поп в утешение:
— Я все сделаю, только не волнуйтесь. Прошу вас, вам нельзя плакать. Знаете, молоко может пропасть… — И более решительно: — Пожалуйста, не плачьте, я сделаю, как вы скажете.
Быстро встал: в соседней комнате опять затрезвонил телефон. «А вдруг опять какая-нибудь делегация?» — и стал извиняться:
— Минуточку, я сейчас, там звонят. И вы мне все расскажете, ладно?
Ах, как любим мы выслушивать чужие исповеди! Кто бы ты ни был, священник, дипломат, шофер или просто сплетник, а поглазеть на изнанку чужой жизни — что-то особое, дух захватывает…
В палату дежурный врач вернулся не сразу. И шел он с какой-то опаской: «Я должен… Да, как врач я обязан успокоить ее. Во-первых, это мать, и она мне исповедалась. Выходит, я теперь в ответе не только за ее здоровье, но и за жизнь ребенка, а значит, и за ее душевный покой и надежду. Вот так, уважаемый доктор, не одни болячки приходится врачевать, переломы костей и вывихи, но и ссадины на душе человеческой… А ведь соединены уже не два, а три существа, и кто знает, что уготовило им время, и случайность, и природа!..»
Николай Дмитриевич, вздыхая, сел и написал: «Секретарю сельского Совета тов. Балеру. Прошу считать справку, выданную 13 января с. г. гражданину Патику С. Н., недействительной». Пусть тот не торопится давать свидетельство о рождении, если заявится к нему старик Кирпидин.
А старик Кирпидин… Нет, он не пошел сразу в сельсовет. Вернулся домой, вынул из шапки справку, перечитал не спеша сверху вниз, потом снизу вверх, повертел в руках и сунул в карман. Спустился в погреб и одним духом, причмокивая, осушил добрый кувшин вина. Заглянул в загон — как там овечки, сыты, напоены, веселы? Их было уже семеро. «Ну, бог даст, к весне после окота десяток будет… А что? Мальчик есть, надо же ему наследство оставить!» — и подбросил овцам свежей соломы на подстилку, подсыпал сена в кормушку, пусть и тварь земная угостится, ведь в доме праздник!
Потом оперся локтями о низенькие ворота загона и оглядел свое хозяйство.
«Эх, по-дурацки человек устроен! Нагрянет радость, И ты уже не мужчина, а какая-то цветастая тряпка, ей-богу!.. Впору соседей звать, чтоб голосили: „На помощь, скорей! Старик Спиридон свихнулся! Баба родила ему сына, а он орет из сарая: „А пошел ты туда, куда надо! Эй, президент Штатов, я кому говорю? Я тебя не боюсь, слышишь? Катись ты колбасой, я выше президента! Да ты у меня за голенищем сидишь, пре… пре… председатель… президент американский!““»
